Второй — иранец, у которого золото идёт через Стамбул. Ему лет пятьдесят. Он не носит костюмов, ходит в простой рубашке, ездит на старом Lexus, и если бы вы увидели его в кафе, вы бы подумали — обычный мужик, может быть, мелкий торговец. У него три ребёнка в швейцарских школах и квартира в Лондоне на имя двоюродного брата. Он не любит свою работу. Он бы хотел заниматься чем-то другим — может, открыть издательство, может, виноградники во Франции. Но он не может. Потому что его жизнь — это поток, в который он зашёл двадцать лет назад, когда в Иране стало невозможно дышать, и теперь поток несёт его сам. Он бы и хотел остановиться. Поток не разрешает.
Между ними — десятки тысяч промежуточных типов. Индус, продавший почку, чтобы оплатить визу, и через пять лет открывший сеть прачечных. Африканец из Лагоса[4], который начал с торговли подержанными телефонами и теперь возит контейнерами. Русский, бежавший от мобилизации и теперь занимающийся криптой, потому что больше нечем. Все они — люди, у которых дома было не выжить, и они приехали сюда, потому что Дубай — единственное место в мире, где не задают вопросов о происхождении денег и не препятствуют, если ты готов работать без перерыва.
Дубай не делает их честными. Дубай работает не как фильтр, а как ускоритель. Если ты приехал сюда нечестным, ты станешь миллионером быстрее. Если ты приехал честным, у тебя есть полтора года, чтобы понять, что в этом городе по правилам не выживают, и стать таким же, как все. Большинство приходит к этому за полгода.
Я не осуждаю никого из них. Большинство — нормальные люди, которым просто не повезло родиться в нормальной стране, где у пассионария есть выбор между «работать в науке» и «делать бизнес», а не между «уехать или утонуть». Дубай для них — спасение. И за это спасение они платят тем, что становятся другими, не теми, кем хотели стать в восемнадцать лет.
Когда ИИ заберёт работу в развитых странах, в Дубай приедет следующая волна. Те, кому не нашлось места дома. Они будут моложе, агрессивнее и безжалостнее предыдущих. Дубай уже сегодня перенаселён, и через десять лет он либо лопнет, либо станет другим городом — не таким уютным.
Это первый тип пассионарного будущего: международный город-Вавилон, куда стекается лишняя энергия мира.
Теперь поедем туда, где пассионарии есть, но идти им некуда.
Я бывал в Бишкеке, там очень красиво, небогато и очень молодо. Средний возраст в Киргизии — двадцать семь лет. При таком возрасте половина страны — это, по сути, молодёжь, и в первую очередь молодые мужчины: энергии на десятерых, образования не очень много, работы на одного из десяти.
Куда идёт их энергия?
Часть — на стройки в России и Казахстан. Много киргизов работают мигрантами в больших соседних городах, и это пока их канализирует — энергия уходит в физический труд, тоску по дому и переводы родственникам. Это работающее решение, но временное. Когда стройки в России закончатся (а они закончатся, потому что и там роботы в очереди), эти миллионы вернутся домой, в страну, где для них недостаточно работы.
Часть — в религиозный радикализм. Не такой громкий, как в Афганистане или Сирии, но тлеющий. Молодой киргиз, у которого нет работы, а в кармане смартфон, через полгода знает наизусть, кто такой настоящий мусульманин и кто такой неверный. Это не его вина. Это пустая голова, в которую кто-то сильный налил готовое содержание.
Часть — в обычную мелкую преступность. Грабежи, наркокурьеры, торговля контрафактом. Это тоже способ потратить энергию, который Гумилёв бы не одобрил, но понял.
Главное в среднем киргизском пассионарии — у него нет того, что есть у эмиратского. Нет достаточного образования, чтобы зайти в нормальный бизнес. Нет глубокой культуры, чтобы выстроить горизонт длиннее ужина. Он — голый сгусток энергии, без оболочки. И поэтому его энергия очень часто превращается в разрушение, и не приносит ничего полезного даже ему самому.
4
Лагос — крупный портовый город на юго-западе Нигерии. Расположен на островах и на побережье залива Бенин. Был столицей страны до 1991 года. —