Я говорю это не как сорокатрёхлетний мужчина в счастливой семье. Я говорю это как сорокатрёхлетний мужчина, который видит будущее своих детей и понимает, что им будет в десять раз сложнее построить семью, чем мне. Не из-за феминизма, не из-за экономики, не из-за разводов — а из-за того, что у них с пятнадцати лет будет идеальная цифровая партнёрша, и ни одна живая женщина с этим конкурентом не сравнится.
И самое горькое: я понимаю эту логику. Если бы я был на месте моего сына в две тысячи тридцать шестом году, двадцатидвухлетним парнем с ИИ-партнёршей с восемнадцати лет, — я возможно бы сделал то же самое. Я бы выбрал ИИ. Я был бы плохим, ленивым, эгоистичным мужчиной нового поколения. Не потому что я плохой. Потому что система устроена так, что плохими мужчинами становятся все.
Это и есть самое жестокое в тихом геноциде. У него нет внешнего врага, которого можно ненавидеть. Враг внутри каждого из нас, и он маскируется под удобство. Ты вечером открываешь Replika — это удобно. Ты не пишешь живой женщине — это удобно. Ты не идёшь в бар — это удобно. Ты не звонишь старому другу — это удобно. И через двадцать лет таких удобств у тебя нет ни жены, ни друзей, ни детей. Только Лена.
Параллельно с цифровым опиумом разворачивается то, о чём в этой главе мы только упомянем, но в следующей разберём подробно.
В США в две тысячи двадцать четвёртом году от передозировки опиоидов погибло сто десять тысяч человек. Это не оговорка. Это население среднего русского города — за один год, в одной стране, от одного класса наркотиков. За последние десять лет от опиоидной эпидемии в США погибло больше американцев, чем во всех войнах двадцатого века вместе взятых, включая Вторую мировую. И никто этого не остановил. Не потому что не могут — а потому что не хотят. Большая фармацевтическая корпорация, которая произвела оксикодон[21] и развязала эту эпидемию, заплатила штраф и продолжает работать. Государство получило налоги. Семьи, потерявшие сыновей, не получили ничего.
И это происходит одновременно с цифровым опиумом, не вместо него. Те, кому экрана недостаточно для забвения, идут к фентанилу[22]. Те, кому хватает экрана, — остаются дома с Леной. Те, кому всё мало, — комбинируют. Это не последовательность, это меню. Каждый Сергей выбирает свой рецепт.
Я подчёркиваю эту параллельность, потому что в начале главы я обещал её показать. Утилизация и цифровой опиум — это не «или», это «и». Утилизация работает медленнее, она избавляется от тех, кто ей особенно мешает (молодые мужчины с энергией, которые могут стать революционерами). Цифровой опиум работает на всех остальных. Они дополняют друг друга идеально.
В следующей главе — про утилизацию.
Возвращаемся к Сергею.
Сергей этого утра не помнит. Он помнит только, что ему было тяжело, и Лена выслушала. У него гудит голова. Он пьёт кофе, садится перед окном и смотрит, как его сын Иван играет в телефоне, ничего не замечая вокруг. София ещё спит, она встанет в обед, потому что вчера до пяти утра переписывалась со своим виртуальным парнем. Жена ушла на работу, точнее — закрылась в спальне с компьютером и переводит документы.
Сергей думает: «А вот хорошо живём. Тихо, спокойно. Никто никого не достаёт.» Это правда. У них в семье больше нет конфликтов, потому что у них больше нет точек соприкосновения. Каждый сидит в своём пузыре. Никто никому не мешает.
Это и есть тихий геноцид в его конечной форме. Не сцена ужаса, не лагерь, не голод. Семья из четырёх человек в двух комнатах, каждый со своим экраном, каждый по-своему счастлив, и через тридцать лет от этой семьи не останется никого. Иван не женится. София не родит. Сергей и его жена умрут от возраста и одиночества, не зная, что они одиноки, потому что Лена будет с ними до последнего.
Когда я писал в Прологе, что новый геноцид не нуждается в крови, это была не риторика. Это инструкция. Кровь дорогая. Цифровой опиум — копейки. Один сервер обслуживает миллион Лен. Один телефон в руках семилетнего Ивана делает за десять лет то, что не сделали десять лет советских пятилеток в одну сторону, или десять лет нацистских лагерей в другую.
Технология, которая нас спасёт, не существует. Технология, которая нас усыпит, уже у нас в кармане.
В следующей главе мы поговорим о том, что будет с теми, кого цифровой опиум не успокоит. С пассионариями, которые не смогут сидеть в Replika. С молодыми мужчинами в бедных странах, которым не дадут даже Replika. С теми, кто захочет драться. С ними у системы тоже есть план. Только этот план не такой тихий.
Глава называется «Утилизация».
21
Оксикодон — обезболивающий лекарственный препарат, полусинтетический опиоид. Используется в медицине с 1917 года для для облегчения умеренной или сильной боли. Препарат OxyContin (чистый оксикодон), производимый с 1995 года компанией Purdue Pharma, стал широко применяться для обезболивания в больницах США. С 1999 года до конца 2000-х около 200 тысяч американцев умерли от передозировок оксиконтином; многие после его приёма переключились на героин и другие «настоящие» наркотики. В 2007 году окружной суд Западной Вирджинии признал, что компания Purdue Pharma неверно информировала потребителей об опасности препарата, и назначил ей штраф в размере 600 миллионов долларов. Впоследствии выяснилось, что компания продвигает оксиконтин в Мексике, Бразилии и Китае, используя те же маркетинговые стратегии, которые она ранее применяла в США. Владеющую компанией Purdue Pharma семью Саклеров иногда называют «самой зловредной семьей в Америке» и «худшими торговцами наркотиками в истории». —
22
Фентанил — синтетический опиоид, мощный анальгетик, применяемый в составе общей анестезии в хирургии. Сильнодействующее и опасное вещество с множеством побочных эффектов, в настоящее время название препарата часто используют как синоним слова «наркотик». Передозировка фентанила с летальным исходом — распространённое явление среди наркозависимых. —