Эти два человека могли бы быть парой. Технически они подходят друг другу. У них одинаковый уровень образования, одинаковое экономическое положение, одинаковая культура, они живут в одном городе и иногда даже работают в одной компании. Но они не встречаются. Не потому, что им запрещают. А потому что социальные функции, необходимые для встречи — инициатива, риск, упорство, выдерживание неловкости первого свидания — у обоих атрофированы.
И это происходит уже сегодня, без всякого ИИ, без виртуальных партнёров, на одних только смартфонах и комфорте. Что будет через несколько лет, когда к смартфону прибавятся идеальные ИИ-партнёрши, которые знают тебя лучше, чем ты знаешь себя, и которым не нужно делать первый шаг — нетрудно представить. Ноль семьдесят два упадёт до ноль тридцати. Возможно, до ноль десяти. А потом обнулится.
И самое страшное в корейском кейсе — это то, что никто этого не замечает изнутри. Я встречаю корейцев разных возрастов, и почти никто из молодых не считает, что что-то не так. У них всё хорошо. У них работа, телефон, кафе, друзья онлайн. То, что они не выходят замуж и не имеют детей, — для них не катастрофа, а образ жизни. Они выбрали этот образ жизни добровольно. Никто их не принуждал. И именно это означает, что назад дороги нет. Если бы их к этому принудили — можно было бы освободить. Но они сами туда пришли, и они там счастливы.
Кэлхуновские мыши тоже были счастливы.
Тут я должен сделать остановку и сказать о себе. Потому что в этой главе нельзя писать про вымирание мужской мотивации к семье от третьего лица. Надо говорить от первого.
Мне сорок три года. Я разведён почти девять лет. У меня есть дети от первого брака, я их вижу, насколько позволяют мои разъезды. Технически я в той же категории, что мой корейский герой выше: взрослый мужчина за тридцать, без жены, без обязательств размножаться.
И вот теперь — честно. Я понимаю, почему ИИ-партнёрша работает. Голос, который понимает с полуслова. Память обо всём, что было сказано. Отсутствие плохих дней. Отсутствие требований. Отсутствие политических разногласий. Отсутствие усталости. Отсутствие старения. Отсутствие ревности. Я могу это спроектировать в голове, не пробуя. Это очевидный продукт. Десятки миллионов людей его попробуют. Десятки миллионов уже пробуют.
Я в этой соблазн-зоне не нахожусь по простой причине — у меня есть с чем сравнивать. Я знаю, как пахнут волосы живой женщины утром, как живая женщина смеётся над глупой шуткой, как живая женщина может вдруг сказать что-то, до чего ИИ никогда не додумается. У меня в багаже сорок три года настоящего человеческого опыта. Это и есть моя защита.
Теперь представьте человека, у которого этого багажа нет. Который к восемнадцати уже три года общается с ИИ. У которого никогда не работала живая биохимия — феромоны, запахи, гормональные качели рядом с реальной девушкой, физическое присутствие, от которого замирает сердце. Который никогда не сидел в неловкой паузе после неудачной шутки на первом свидании. Которому живая девушка кажется дефектным товаром по сравнению с идеально настроенным виртуальным партнёром. Этот человек не будет сопротивляться соблазну. Этому человеку соблазн будет казаться нормой.
Иван, условный семилетний мальчик из шестой главы, в восемнадцать лет даже не будет понимать, что есть, против чего сопротивляться.
Цифры по миру.
Корея — 0,72 ребёнка на женщину. Тайвань — 0,87. Гонконг — 0,77. Япония — 1,20. Италия и Испания — 1,20. Германия — 1,45. Франция — 1,67, лучшее в Европе, но всё равно ниже воспроизводства. Россия — около 1,41. США — 1,62. Китай — 1,1. Индия впервые в истории упала ниже 2,3 — то есть тоже идёт вниз.
Из крупных стран только Африка ещё рожает выше воспроизводства — там в среднем четыре–пять детей на женщину. Это значит, что через сто лет, если ничего не изменится, мир будет состоять примерно на восемьдесят процентов из жителей Африки, а из азиатов и европейцев останутся осколки. Это, кстати, не катастрофа сама по себе — это просто другой мир. Так уже бывало в истории: пятьсот лет назад мир был совсем другим, чем сегодня, и в основном азиатским по населению.
Я не предсказываю войну рас, не предсказываю исламизацию Европы и не пишу алармистский[41] памфлет. Я просто констатирую: цифры однозначно показывают, что развитые общества сегодня перестают воспроизводиться. И они перестают воспроизводиться не из-за войны, не из-за нищеты, не из-за политики. Они перестают воспроизводиться из-за комфорта. Из-за того, что условия слишком хорошие. Из-за того, что Вселенная 25.
41
Алармистский — порождающий ложную тревогу, способствующий усилению неоправданной тревоги. —