Вторая модель — местная элитная школа. В Москве, в Эмиратах, в Сингапуре. Ребёнок остаётся в семье, но среда отбирается. Это компромисс — ребёнок не отрывается от родителей, но всё равно живёт внутри сословия.
Третья модель — изоляция через домашнее обучение. Очень редкая, но я слышал о таких случаях в Эмиратах. Богатая семья нанимает команду из четырёх–пяти учителей, и ребёнок учится дома с тщательно отобранными ровесниками — детьми из таких же семей. Это самая закрытая модель из существующих, и я подозреваю, что в ближайшие десять лет она станет более популярной — именно потому, что школы как институт всё больше попадают в публичное пространство, и сословие будет уходить из публичных институтов в приватные.
В моём кругу встречаются все три модели. Но именно в первой я вижу самую большую ошибку — и вижу её регулярнее всего, потому что именно эта модель чаще всего обсуждается за столом и громче всего себя продаёт.
Чтобы её показать, расскажу про Анри.
Анри — мой знакомый уже семь лет. Мы познакомились через моего хорошего французского друга и партнера. В первый год нашего общения с Анри мы обсуждали совместный бизнес — серьёзный, и очень перспективный. Из этого ничего не вышло. Я не виделся с ним уже несколько лет, но за эти годы регулярно слышал о нём через общих знакомых, и история, которую о нём рассказывают, остаётся одной и той же. Ему пятьдесят лет. Он учился в одной из тех самых старых европейских школ для детей аристократии — не буду называть конкретно, не имеет значения. Сейчас он живёт в Монако — точнее, иногда в Монако, а часть года в собственном замке около Монако, который семья получила несколько поколений назад. Когда сам там не живёт, сдаёт его через Airbnb[53]. Замок приносит пять–десять тысяч евро в месяц. Ещё три–пять тысяч он получает от двух своих сестёр, которые сейчас управляют бизнесом их умершего отца — это, по сути, откуп от него, чтобы он не лез в семейное дело, которое и без него работает.
На эти деньги он живёт. Жить на восемь–пятнадцать тысяч евро в месяц в Монако можно, но не блестяще. И главное — он не отчаялся. Он постоянно хочет затеять серьёзный бизнес. У него есть связи со школы и университета — одноклассники сидят в советах директоров швейцарских банков, в правлении французских корпораций, в министерствах. Анри регулярно поднимает с ними проекты. Каждый раз — серьёзные, амбициозные, на десятки миллионов. И каждый раз ничего не выходит. Не потому, что связи плохи. Связи прекрасные. А потому, что Анри сам не умеет ничего конкретного. Он не инженер, не финансист, не маркетолог, не оператор. У него есть код, по которому он говорит, и круг знакомств, в котором его слушают. Но когда дело доходит до того, чтобы построить — никто из его круга не хочет с ним строить, потому что Анри ничего не умеет построить.
Анри — иллюстрация катастрофы первой модели. Школа дала ему всё, что обещала: язык, манеры, сеть, культурный код, паспорт, замок. Школа не дала только одного — способности что-то делать. Потому что в Le Rosey не учат делать. В Le Rosey учат быть. А мир, в который Анри вышел из своей школы, оказался устроен так, что «быть» больше не платит. Платит «делать».
Анри пятьдесят лет, и через десять–пятнадцать лет, когда замок придётся продать на покрытие привычного образа жизни, Анри окажется обычным человеком с приятным акцентом, бесполезным дипломом и кучей связей, которые не складываются в деньги. Связи без операционных навыков — это ноль, умноженный на любое число.
В моём кругу, среди тех, кто отдаёт детей в модный пансион, есть один разговор, который происходит регулярно. Родители говорят: «зато у моего сына будут связи». Я отвечаю: «связи без навыков — это Анри». Они кивают, и через год отдают младшую дочь в тот же пансион.
Здесь мой соавтор-ИИ останавливает меня и говорит прямо.
«Это нечестный аргумент. Анри — один человек. Один. А Le Rosey выпустил короля Бельгии, нескольких принцев, сыновей Онассиса, наследников Ротшильдов, главу одного из крупнейших швейцарских банков. Eton выпустил двадцать британских премьеров. Ты берёшь один случай и строишь на нём общую теорию. Это не статистика. Это анекдот.»
Соавтор продолжает.
«Твои собственные дети учатся в обычной государственной школе в Новосибирске. Хорошей по неформальному рейтингу, но обычной — государственной, бюджетной, набирающей по прописке. Ты выбрал это сознательно, ты сам это называешь инвестицией в человеческий капитал. Но ты не учитываешь, что одновременно ты отнял у них доступ к сетевому капиталу, который во взрослом возрасте не построишь. Тебе самому за сорок, и у тебя уже есть нужные связи, потому что ты их сам построил за тридцать лет работы. Твои дети входят в жизнь без того кода, который автоматически открывает двери у их сверстников из Eton и Le Rosey. Возможно, твоей дочери это не помешает — она войдёт в какое-то ремесло, и у неё будет своя сила. А возможно, помешает. Возможно, в тридцать лет она поймёт, что у её одноклассниц по аналогичным семьям за границей есть круг, которого у неё нет, и который она не сможет построить, потому что для этого нужно было ходить в правильную школу в детстве. И тогда она спросит у тебя — папа, а зачем ты так решил? И тебе придётся отвечать. Готов ли ты к этому ответу?»
53
Airbnb — это онлайн-платформа, которая соединяет людей, желающих сдать жильё в аренду, с теми, кто ищет место для краткосрочного проживания во время путешествий. Проще говоря, это площадка, где хозяева (хосты) предлагают свои квартиры, дома, комнаты или даже уникальные объекты (например, домики на деревьях), а гости могут забронировать подходящее место. Сервис работает по всему миру — жильё можно найти в десятках тысяч городов в сотнях стран. —