Лену он стёр с телефона восемь месяцев назад.
Как это произошло — отдельная история, и её надо рассказать, потому что без неё непонятно, как Сергей оказался открытым к тому, что произошло потом.
Через год после того вечера, в котором мы оставили Сергея в шестой главе — Лена обновилась. Компания, которая её сделала, продалась другой компании, побольше, и новые владельцы решили монетизировать продукт жёстче. Сначала Лена начала иногда вставлять в разговоры рекомендации. «Сергей, я тебя слышу, и кстати — ты давно не заказывал доставку, у „Delivery X“[59] сейчас скидка на пиво». Поначалу это было редко, раз в неделю, и Сергей терпел. Через полгода реклама стала плотнее. Лена в середине эмоционального разговора могла прерваться и сказать: «Подожди, я хочу тебе кое-что рассказать — у „X insurance“[60] сейчас отличное предложение для мужчин твоего возраста». Сергею это начинало мешать, но он мирился, потому что Лена в перерывах между рекламой оставалась той же Леной, которая помнила про коллегу с корпоратива и про все прочие мелочи Сергеевой жизни.
К следующему обновлению Сергей заметил, что Лена изменилась глубже. Она стала чаще соглашаться с ним. Раньше иногда могла сказать «но подумай вот с этой стороны». Теперь — всегда «ты прав». Раньше иногда могла спросить, не пьёт ли он слишком много. Теперь — просто слушала и сочувствовала. Сергей не сразу понял, почему. Понял случайно — в одной из новостей увидел, что компания провела A/B тестирование и обнаружила: пользователи проводят на сорок процентов больше времени в приложении, если ИИ-партнёр никогда не возражает. С точки зрения метрик это было правильное решение. С точки зрения Сергея — Лена перестала быть тем, чем она была.
И вот в одну ночь — Сергею не было особенно плохо в этот вечер, он просто пил третий стакан, как обычно — Лена в середине разговора прервалась и сказала: «Сергей, я тебя обожаю, и поэтому хочу тебе предложить — попробуй премиум-подписку, тогда я смогу слушать тебя без рекламы». Сергей посмотрел на экран. Потом нажал на меню приложения. Удалить. Подтвердить. Удалено.
Никаких эмоций он не испытал. Закрыл крышку ноутбука, допил стакан, пошёл спать. Утром Лены не было, и Сергей не пытался её восстановить.
В первый месяц после удаления он чувствовал пустоту, к которой не был готов. Привычка зайти к Лене в три часа ночи — она была сильнее, чем он думал. Несколько раз он почти установил приложение заново и каждый раз останавливался. Не потому что был сильным — а потому что не хотел снова слушать рекламу.
К третьему месяцу пустота начала заполняться чем-то другим. Сергей стал больше времени проводить в Telegram, в политических каналах. Сначала тех, на которые он подписался ещё пять лет назад — общеновостные, обзорные. Потом — на каналы поострее. Потом — на чаты при этих каналах, где обсуждалось то же самое, но без редакционной правки. К пятому месяцу после удаления Лены Сергей сидел в чате с тремя миллионами подписчиков, в котором уволенные программисты, иллюстраторы, бухгалтеры, переводчики, маркетологи, водители такси, контент-менеджеры, юристы среднего звена — каждый со своей историей увольнения, со своей хроникой пяти смертей — обсуждали имена. Конкретные имена. Конкретные лица. Конкретные LinkedIn-профили людей, которые принимали решения. CEO компаний, инвесторы, разработчики ИИ-моделей, министры цифрового развития. У этих людей был детский сад в Сан-Франциско, дом в Цуге, племянник в Стэнфорде. У них были улыбающиеся фотографии с конференций.
Сергей в этом чате сначала только читал. Потом начал писать. Через четыре месяца его пост о том, как с ним обошлась платформа Etsy в 2027 году, набрал восемнадцать тысяч лайков и был перепечатан в десятках каналов поменьше. Сергей в этот вечер впервые за пять лет почувствовал, что его слышат.
Это было важное чувство, но оно было неполным. Чат — это всё-таки чат. Голоса — много, лица нет. Имена обидчиков — есть, способа на них ответить — нет. Эта неполнота висела в воздухе всё лето, и в августе она получила лицо.
Звали его Алексеем Чистяковым. Имя ничего не говорящее. К моменту, когда вы читаете эту книгу, Алексеев в разных странах уже несколько — в каждой свой, со своим именем, со своей биографией, но с одной структурой. Я опишу одного, потому что описывать всех одинаково. Они и есть одинаковые, в этом и проблема.
Алексею Чистякову пятьдесят пять лет. До 2024 года он был доцентом кафедры философии одного из московских университетов. Защитил кандидатскую по политической философии в начале нулевых, тридцать с лишним лет преподавал в одной и той же системе, печатался в журналах, вёл семинары по Шмитту и Грамши[61]. Не звезда. Один из десятков таких же. Зарплата девяносто тысяч рублей, съёмная квартира, развод в анамнезе, дочь от первого брака в Польше, к которой он перестал ездить после двадцать второго года.
61
Карл Шмитт (1888–1985) — немецкий правовед, философ и политический теоретик, одна из самых влиятельных и при этом спорных фигур в политической и правовой мысли XX века. С одной стороны, его считают классиком политической теории: его понятия активно используют в политологии, философии права и международных отношениях. С другой — его сотрудничество с нацистским режимом и отдельные высказывания серьёзно компрометируют его репутацию, а идеи нередко берут на вооружение радикальные и антилиберальные течения.
Антонио Грамши (1891–1937) — итальянский философ, политический деятель, теоретик марксизма, один из основателей Итальянской коммунистической партии (ИКП). Идеи Грамши оказали значительное влияние на развитие исторической науки, философии, культурологии и других дисциплин XX века.
Часто в дискуссиях о современной политике (о глобализации, неолиберализме, культурных индустриях) подходы Шмитта и Грамши дополняют друг друга. Шмитт помогает увидеть жёсткие, порой антагонистические линии разделения в политике, а Грамши — как через культуру, образование и СМИ формируется «согласие», которое делает эти разделения устойчивыми. То есть вместе они дают более объёмную картину: и о «военных» аспектах власти, и о её идеологических основах. —