Стыдиться тут нечего. Стыдно как раз обратное — притворяться, что Сергей в глубине души художник, и стоит ему дать пособие, как из него польётся Достоевский. Это ложь, которая удобно ложится в уши тем, кто хочет верить в красивый исход. Но это ложь.
И именно поэтому я пишу слово «геноцид». Потому что когда у миллиардов людей разом отнимают единственную внешнюю структуру, которая держала их в форме, и заменяют её пособием и подпиской на стриминг[2], — это не освобождение. Это убийство, растянутое на одно поколение.
Я знаю, что говорю, потому что я устроен наоборот.
Мне сорок три, и я не знаю, что такое неделя без работы. Если меня случайно положат с переломом ноги, я через два дня начну отвечать на письма из палаты. Мой отдых — это время с детьми, и я подгоняю его под их школу и каникулы, потому что вижу их редко из-за разъездов. Совместный отдых для меня — это не «расслабиться от работы». Это работа другая, более важная: не дать им превратиться в Сергеев.
Мне страшно представить себе человека, у которого нет ни дел, ни обязательств. Дедушке, когда я возил его по своим делам, было почти восемьдесят, и он уже не работал несколько лет. Но ему было о чём говорить с барменом и охранником, потому что в своей жизни он успел сделать столько, что хватало на двадцать минут разговора с любым случайным человеком. Сильный человек, у которого было дело, не пропадает и без дела. У него остаётся то, что он построил.
У Сергея через десять лет не будет ни того, ни другого. Не будет ни дела, ни построенного. Не будет даже что рассказать бармену. И таких, как он, будет миллиард.
Об этом — следующая глава.
Глава 3.
Лаборатория 90-х
Чтобы понять, что произойдёт с миром, когда у миллиардов людей разом отнимут работу, надо посмотреть туда, где это уже было.
Не везде. Один раз. В одной отдельно взятой стране. Ровно за год до моего десятого дня рождения.
Советский Союз кончился в декабре девяносто первого. Я не запомнил эту дату, потому что её никто в моём окружении не отмечал — ни как праздник, ни как трагедию. У взрослых были другие заботы. Заводы стояли, зарплаты не платили, в магазинах кончилось то, в чём не было дефицита даже при Брежневе.
То, что я тогда видел и не понимал, теперь могу описать одной фразой: у трехсот миллионов человек в один день забрали ответ на вопрос «кто я». Кем были люди в Советском Союзе? Не по паспорту — по существу. Инженер закрытого института. Учёный в Академии. Учитель. Военный. Шахтёр. Директор стройуправления. Все эти роли держались на одном — на том, что страна большая, страна работает, страна делает что-то нужное, и каждый из них в этом большом деле занимает своё место. Зарплата была побочным продуктом. Главное было — место. В девяносто первом место исчезло. Институт перестали финансировать. Завод остановили. Армию сократили. Учителю стали платить раз в полгода. Шахтёр стал не нужен, потому что потребление угля сократилось. Директор стройуправления оказался директором развалин. Зарплата исчезла вместе с местом. Но место исчезло сильнее.
И вот тогда, в девяносто первом–девяносто пятом, на территории, которую я часто вижу из самолёта в виде огней под крылом, проходил эксперимент, который никто тогда не сформулировал как эксперимент. Что бывает, когда у двухсот пятидесяти миллионов человек одновременно отнимают идентичность. Не работу — идентичность. Работу можно как-то заменить. Идентичность нечем.
Это и есть лаборатория, в которую я хочу вас свозить, прежде чем мы пойдём дальше.
Я вырос в Академгородке, под Новосибирском. Это был особенный город — построенный с нуля в шестидесятые годы как город учёных. Там были институты ядерной физики, генетики, математики, биологии. На сорок тысяч жителей приходилось больше докторов наук, чем в столицах большинства стран мира. Это была страна в стране — узкая, замкнутая, на свой манер счастливая.
В девяностых эта страна обвалилась первой и сильнее всех.
Летом я жил на даче. У всех в Академгородке были дачи — маленькие участки в шесть соток, выделенные институтами своим сотрудникам ещё в советское время. До девяностых дача была отдыхом — выходные, шашлык, грядки скорее ради удовольствия. После девяносто первого дача стала продовольствием.
Я помню всех соседей. Один — доктор физико-математических наук, специалист по плазме. Второй — заведующий лабораторией в институте химии. Третий — генетик, работавший когда-то с известными именами, чьи фамилии теперь пишут в учебниках. Все они летом окучивали картошку. Все, втроём, бок о бок, сгорбившись над грядкой, в трико и резиновых сапогах, обсуждали какой сорт капусты лучше переносит сибирскую зиму в погребе. Зимой эти трое доктора наук жили на том, что вырастили летом.
2
Стриминг — здесь — онлайн-сервисы, предоставляющие доступ к потоковому мультимедиа, которое непрерывно получает пользователь от провайдера потокового широковещания; передача аудио-, видеоконтента через интернет в реальном времени. —