Это и есть распавшаяся идентичность.
Параллельно с этим, на улицах того же Академгородка, происходила своя история, которая теперь, спустя тридцать лет, даже неловко вспоминать.
В девяностых в моду вошли бандиты. Не как уголовные элементы, а как герои. По телевизору шли сериалы, где симпатичные, харизматичные, остроумные молодые люди в кожаных куртках вершили правосудие там, где не справлялось государство. В жизни происходило то же самое. Бандит в нашем дворе, крепкий парень двадцати пяти лет на хорошей машине, был фигурой, к которой подходили за советом. Милиционер, толкавший по тротуару алкаша, был фигурой, над которой смеялись. Их так и называли: мусора. Слово синоним отброса. Это не я сейчас формулирую, это было обиходное слово.
Сейчас, оглядываясь, я понимаю, почему так получилось. В бандиты в девяностых шли пассионарии[3] — те, у кого энергии было на десятерых, и кто не мог сидеть и ждать, пока государство снова начнёт платить зарплату. В милицию шли те, у кого энергии не хватало даже на бандита. Не все, конечно. Были честные офицеры, ловившие настоящих злодеев. Но большинству рядового состава хватало только того, чтобы носить форму и брать мелкие взятки на дорогах. Лучших людей десятилетия страна сама, своими руками, своей бедностью и своей бесхозностью выпихнула из закона в его противоположность.
Тут я скажу прямо, потому что это важно. Я об этом сожалею.
Это была катастрофа. Не сразу видимая, но катастрофа большего масштаба, чем закрытые заводы. Страна, которая вчера производила учёных, инженеров, врачей и писателей, стала за пять лет производить челноков, рэкетиров и людей, у которых единственным культурным ориентиром был сериал про обаятельного разбойника. Лучшая энергия поколения ушла в самые тёмные русла. Часть этого поколения погибла в бандитских разборках. Часть оказалась в тюрьме. Часть, самая везучая, к двухтысячным успела легализоваться и стать бизнесменами, депутатами, чиновниками. Из этих построилась нынешняя элита. Многие до сих пор не сняли с себя той кожаной куртки.
Эти десять лет страна теряла не материал. Материал был. Страна теряла человеческий тип — того, кто строит, лечит, учит, исследует. И вырастила вместо него другого, у которого единственный навык — крутиться. Это совсем не то же самое. Вот это я и хочу, чтобы вы запомнили из этой главы.
Когда люди — особенно западные люди — слышат про девяностые в России, они думают про экономический кризис. Про инфляцию, про дефолт девяносто восьмого, про падение ВВП. Это всё было, но это не главное. Главное было в другом.
В девяностых в России проводился эксперимент, который раньше нигде в таком масштабе не проводился. У огромной страны с огромным человеческим капиталом — учёные, инженеры, военные, врачи, преподаватели — за несколько лет отняли всю систему, в которой их идентичность имела смысл. Не отняли еду. Еду они кое-как добывали — на даче, у родственников в деревне. Отняли смысл их быть теми, кем они были.
Так вот, я говорю вам, как очевидец, люди это пережили. Большинство — да. Те самые соседи на даче — пережили. Многие сегодня живы, кто-то даже вернулся в науку в нулевых–десятых, когда государству снова стало это нужно.
Но пережили они это не потому, что были крепче нынешних европейцев или американцев. Пережили потому, что им было что вспоминать про бедность. В Советском Союзе никто не жил богато. Дом на даче с печкой, погреб с картошкой, одежда от старшего брата — это было нормой ещё за двадцать лет до распада. Когда настали девяностые, эти люди не падали в бедность с большой высоты. Они уже стояли близко к земле. Им просто стало чуть хуже, чем было. И они умели быть бедными, у них были навыки, переданные родителями, переданные родителям от деревенских бабушек — как сохранить картошку до весны, как варить суп из ничего, как чинить вещь вместо того, чтобы её выкинуть.
Этих навыков нет у современного среднего класса в Германии, во Франции, в Калифорнии, в Мадриде. Их нет у людей, которые с рождения покупают сапоги в магазине и знают только, как их потом выбросить. Их нет у людей, которые не понимают, что капусту можно держать в погребе шесть месяцев, потому что они никогда не видели погреба. Их нет у людей, у которых нет родственников в деревне.
Когда наступит мир, в котором ИИ заберёт работу у миллиардов, эти миллиарды окажутся в положении моих соседей-докторов наук на даче — только без дачи. Без огорода. Без бабушки, у которой в голове рецепт супа из крапивы. Без навыка беречь, чинить, сохранять.
И именно поэтому я считаю, что Запад этот переход не переживёт так, как пережили мы. У советских людей был жирок выживания, накопленный за семьдесят лет общей бедности. У современного западного среднего класса жирок другого рода — жирок потребления, накопленный за восемьдесят лет общего благополучия. Этот жирок плохо горит.
3
Пассионарий — в общеупотребительном (книжном) значении слово означает человека, обладающего большой внутренней энергией, темпераментного, активного. Как термин из теории этногенеза (введён Л. Н. Гумилёвым), пассионарии — это люди, обладающие врождённой способностью аккумулировать из внешней среды энергии больше, чем это требуется только для личного и видового самосохранения, и выдавать эту энергию в виде целенаправленной работы по видоизменению окружающей их среды. Это предприимчивые, активные и рисковые люди, стремящиеся к выполнению поставленной задачи — стремление к достижению цели у них сильнее инстинкта самосохранения. —