– Так-так-так. Не та ли это юная леди, что трепетно оберегает секреты Раша, похороненные в мусорке? – сказал папарацци с лицом хорька, впившись взглядом в мое лицо. – Отчего вы такая красная и разъяренная?
– Не ваше дело, – огрызнулась я и попыталась его обойти.
– Это мое дело, если речь идет о Логане Раше, – сказал он, проворно оказываясь у меня на пути снова. – Это он вас так разъярил? Что он сделал? В отношении кого он это сделал? Ну же, вы можете мне рассказать.
Почему единственный человек на свете, который хочет, чтобы я говорила, тот, с кем мне разговаривать совершенно не хочется?
Папарацци заметил мои колебания и бросился в атаку.
– Похоже на то, что у вас что-то накипело на сердце, и вы хотели бы высказаться, а? Говорят, исповедь благотворно влияет на душу.
Мои руки невольно нырнули в сумочку. Все здесь, внутри: письмо, газетные статьи, его фотография в зале суда. Я вдруг осознала свою силу. Я могу заколоть его со спины прямо сейчас той ужасной правдой, что мне известна, секретами, которые храню. Я могу омыть руки кровью и отомстить за кровавые мозоли на своих ступнях.
Логан получит по заслугам, если ему придется сказать всю правду о себе, – и это будет для него настоящим благом, если он станет вести себя честно и открыто. Плюс это уничтожит компромат, с помощью которого Силла держит его в подчинении. Да, слить все, что я знала, этому ужасному человечку, пустить эти вести в народ, – это могло бы привести к тому, что горделивый монумент карьеры Логана рухнет со страшным грохотом. Силла была права в одном: неделя – действительно целая вечность в Голливуде. Ураган дерьма какое-то время будет бушевать в прессе, когда эти новости попадут в таблоиды, но он в конце концов уляжется. Это не убьет его, а только немного ранит.
– Давай, девочка, я же вижу, что ты и сама хочешь. Скажи мне, выложи все, о чем думаешь, – настаивал репортер.
И я сказала, да поможет мне бог.
Когда я закончила с репортером, я поехала к Зебу. Его мать открыла дверь и тактично промолчала, никак не прокомментировав мои красные распухшие глаза и отекшее от рыданий лицо. Она отвела меня за руку к моему другу, принесла нам чай и печенье и оставила меня заливаться слезами. Я рассказала Зебу всю свою печальную повесть: что Логан сказал и о чем промолчал. Что я сказала. Что я сделала. Зеб позволил мне выплеснуть гнев и горе и признаться в чувстве вины. И затем я ему в подробностях рассказала о Бритни.
– У нее ноги от ушей, – причитала я.
– Думаю, нам стоит прерваться и поесть мороженого, – отозвался Зеб.
Отправляя в рот одну за другой полные ложки «Рокки-Роуд»[68], я всхлипывала:
– И я уже скучаю по нему, Зеб, я люблю его, но я не могу…
– Нет, – согласился он. – Ты никак не можешь, это точно.
Я припала к его плечу, чтобы выплакаться, и он успокаивающе обнял меня одной рукой, но моей голове было неудобно, – она все время немного свисала, – и от того, что он стал поглаживать меня по спине, мне только захотелось покашлять. Это было не то плечо, не те руки.
– Мне чертовски стыдно, что он начал мне нравиться. Он не оценил того, какую девушку повстречал. Ему нужно разобраться в себе, что для него важно, а что нет, – сказал Зеб преданно, когда я в конце концов перестала рыдать, а только хлюпала носом и стала как-то странно икать.
Но он также добавил:
– И уж извини, что говорю это, Роми, но тебе тоже стоит немного повзрослеть.
Чувствуя легкую тошноту от цистерны выпитого чая с сахаром и столкновения с реальным миром, я поехала домой. Когда я вошла в дом, он показался мне немного странным – слишком маленьким, другим в каком-то неуловимом смысле.
Однажды, когда я еще училась в предпоследнем классе старшей школы, я пришла проведать своего учителя начальной школы, и у меня возникло сюрреалистическое ощущение от посещения места, которое было мне знакомо до мельчайших деталей – и в то же время будто оказалось совершенно незнакомым. Лестницы, которые были когда-то такими высокими и широкими, казались теперь узкими, ступеньки – слишком узкими, и их было чересчур мало. Учителя, которые в моих воспоминаниях неясно вырисовывались огромными, теперь были ниже меня ростом и казались слишком юными, а раковины и унитазы в туалете для девочек были слишком низкими и кукольными, чтобы там было удобно. Все было другим, чуждым. Разумеется, в самой школе ничего не изменилось – изменилась я. Я выросла и больше не подходила для этого места.
Теперь то же самое чувство охватило меня, когда я пришла домой. Словно я смотрела на свой мир новыми глазами.