Следом за указанной главой мы читаем две притчи "О вдовстве Московского государства", переходящие в заключение, где автор говорит о Михаиле Романове, о его отце — патриархе Филарете Никитиче, о его матери, подводит итог сказанному и частью повторяет все высказанные ранее мысли о причинах "смуты" и о требованиях, предъявляемых им к писателю-историку.
Таким образом, Тимофеев нигде в своем произведении не стремится к последовательности повествования, — наоборот, от современных событий он переходит к прошлому, от прошлого к современности, нередко разрывает рассказ о событии, возвращается к нему несколько раз и в разной связи (см., например, рассказ о смерти царевича Димитрия). Помимо этого, он вставляет в свое повествование лирические отступления, молитвы, собственные рассуждения и размышления, полемизирует с читателями и приводит притчи, которые поясняют рассказанное.
Лирическим отступлением автора является "Плач", вставленный в главу третью, посвященную Борису Годунову, и рисующий положение Новгорода во время господства шведов. Этот "Плач" отрывает конец повествования о Борисе от его начала. Как и рассказ о разорении Новгорода Грозным в первой главе, он написан Тимофеевым в первом лице — от лица захваченного врагами города. К этому приему писатель прибегает всякий раз, когда касается событий, связанных с Новгородом или происходивших там. К Новгороду мы наблюдаем у Тимофеева в продолжение всей его работы особое отношение. Говоря о нем, он всюду называет его "святым и великим" городом, сравнивает его с древним Римом и едва ли не противопоставляет Москве. Это заставляет задуматься, не был ли Новгород его родным городом?[374] Не этим ли объясняется и тот литературный прием, которым он пользуется, когда говорит о Новгороде в первом лице?
Отступления, размышления, рассуждения и полемика с читателями, которыми Тимофеев постоянно прерывает свое изложение, широко раскрывают мировоззрение автора и помогают читателю понять идейный смысл произведения и ту оценку, которую автор дает здесь историческим лицам и событиям.[375] Той же цели служат и притчи.
Притчи представляют собой рассказы, органически вливающиеся, а иногда механически вставленные в повествование. Механически присоединена в конце первой части "Временника", после рассказа о царствовании Расстриги и обличения "грехов" русского общества, притча "О Цареве сыне римском, иже пострижеся и паки разстригся и женитися восхоте". Заимствованная из книжных источников, она своими образами и своей чисто средневековой фантастикой напоминает рассказы "Римских деяний" и "Великого зерцала". Особняком стоит и первая притча — "О вдовстве Московского государства", тем более интересная по своему содержанию, что автором ее является, по-видимому, сам дьяк Тимофеев.
Еще писатель XVI в. Максим Грек в одном из своих произведений изображал Русское государство в виде "жены, сидящей при дороге", одетой в траурные одежды и страдающей от обступивших ее со всех сторон врагов. Тот же образ использует и Тимофеев в своих притчах о вдовстве Московского государства. Оно представляется ему несчастной женщиной-вдовой, потерявшей мужа, которая оказалась во власти непослушных "злорабов". Но картина, нарисованная Тимофеевым, хотя и заключает в себе тот же символ, сама по себе значительно реальнее. Читатель видит перед собой типичный для Руси XVI в. богатый боярский или купеческий дом, так хорошо и обстоятельно показанный в "Домострое" Сильвестра.
Беспорядок в доме, нарисованный Тимофеевым, иллюстрирует его представление о состоянии русского государства и русского общества в описываемую им эпоху. Именно здесь, в притче, единственный раз упоминает Тимофеев и об основной социальной причине "смуты" — о стремлении „рабов" освободиться от своего подневольного положения. Прочие притчи, введенные Тимофеевым в рассказ, менее разработаны и менее интересны по содержанию.[376]
III
И. И. Полосин, анализируя структуру "Временника" Тимофеева и указывая на сложность его состава и мозаичность изложения, приходит к выводу, что памятник состоит из "64 литературно-самостоятельных произведений".[377] На основании хронологических дат и косвенных указаний текста И. И. Полосин более или менее точно устанавливает время написания каждого отрывка и доказывает, что они писались в разное время, а затем были подобраны автором по тематическому признаку. "Иной раз автор втискивал листочек в контекст, не слишком педантически заботясь о связи, свободно переходя от темы к теме, от мысли к мысли".[378]
374
В. Георгиевский в описании рукописи "Временника" высказывает предположение, что его автор был родом из Пскова. Это предположение ничем не аргументировано и никак не подтверждается ни документами, ни текстом "Временника". Больше оснований — считать Тимофеева не псковичом, а новгородцем. Он очень глубоко переживает несчастья, выпавшие на долю Новгорода, он пишет о городе всегда в первом лице, так что город и автор как бы сливаются. Эта гипотеза подтверждается и широкой начитанностью Тимофеева, которую ему легко было приобрести в Новгороде, городе с большой и древней культурой, и его отношением к суду Ивана Грозного над новгородскими властями в 1570 г.
375
Таково рассуждение о причинах смуты (лл. 1—8); отступления о разнице горя царя и простолюдина (л. 56 об.); о праве подданных судить царя (лл. 57—58); полемика с защитниками Бориса Годунова (лл. 79—81); рассуждение о праве писателя применять нужный ему образ (л. 87); ряд полемических выступлений по поводу мероприятий Бориса Годунова, из которых особенно интересно — о патриаршестве, установленном при Борисе (лл. 103 об., 104; 109, 109 об.; 145, 146); рассуждение о причинах "смуты", помещенное в конце первой части и являющееся своеобразным выражением историко-философской концепции дьяка Ивана; рассуждение о "святости" царского престола (лл. 203 об., 204); отрывки в так называемом "Летописце вкратце" о неподготовленности автора к труду писателя (лл. 270—276, 303 об., 312).
376
См. притчу о двух друзьях, из которых лишь один приглашен на брачный пир (гл. III, л. 113 об.; притча приводится по поводу написания иконы Бориса без Глеба), и притчу о спутниках, встречающихся в пути (приведена в доказательство необходимости писания "Временника", л. 214 об.).