— Надеюсь, ты не возражаешь против того, чтобы разделить со мной ложе, — сказал Филокл. — Я попросил Калька пригласить меня. Думаю, он отпустит Аякса с тобой.
— Спасибо.
От спартанца уже сильно несло вином. Киний слегка отодвинулся.
— Уходите завтра?
— Да.
— В Ольвию?
— Да. С этим городом у нас договор.
Киний обнаружил, что ему трудно разговаривать с Филоклом, который не считался с условностями. Все остальные гости: Изокл, Аякс и закутанная в ткань фигура — должно быть, женщина, — вежливо ждали, пока их познакомят с почетным гостем.
— Возьмешь меня с собой?
Филоклу явно не нравилось просить: где-то близко под поверхностью чувствовалось скрываемое высокомерие.
— Ездить верхом умеешь?
— Не очень хорошо. Но могу.
— А готовить можешь?
Киний хотел побыстрее покончить с этим — Изокл ежится, они ведут себя очень неучтиво по отношению к остальным гостям; почему бы Филоклу не дождаться окончания пира? Но говорить сразу «да» он не хотел.
— Нет, если вы захотите это есть. А так могу.
Киний посмотрел на Изокла и попытался мысленно передать ему: «Я знаю, что невежлив. Но я в долгу перед тем, кому спас жизнь». Изокл мигнул. Одним богам ведомо, что он подумал о происходящем.
— Я беру тебя. Это может быть опасно, — добавил Киний с запозданием, когда это уже было неважно.
— Тем лучше, — ответил спартанец. — Боги, какие мы невежи! Надо поздороваться с остальными гостями.
Изокл и Аякс ответили на приветствие и заняли места на ложах. Девушка исчезла; вероятно, ушла на женскую половину, в другую часть дома.
Обед состоял из рыбы, очень хорошей; затем был подан омар, слегка недоваренный, и снова рыба — как раз такое питание только вареной и жареной пищей, на которое жаловались афинские блюстители нравов. Разбавленное вино ходило по кругу, кувшины с ним приносили рабы, а Кальк сам смешивал его с водой. Он единственный возлежал один и начал разговор, стараясь занять всех гостей: войны царя-мальчика из Македонии, высокомерие царя, назвавшегося богом, отсутствие почтительности в младшем поколении, за исключением Аякса. Несмотря на благие намерения, Кальк в основном произносил монологи, высказывая свое мнение по каждому из предметов обсуждения. Аякс почтительно молчал. Изокл не ввязывался в спор, как ожидал Киний, а Филокла полностью поглотили перемены рыбных блюд, как будто он больше не надеялся когда-нибудь хорошо поесть.
Вслед за последней переменой принесли чаши с водой, и все мужчины омыли руки и лица.
Кальк поднял чашу с вином.
— Это поистине семейный обед, — сказал он. — За Изокла, моего соперника и брата, и за Киния, которому я обязан всем, чего достиг. — Он немного плеснул на пол — возлияние богам, — выпил вино и перевернул чашу, показывая, что она пуста. — Так как мы семья, боги и богини не рассердятся, Изокл, если твоя дочь нам споет.
— Я не мог бы согласиться охотней, — ответил Изокл. Он налил полную чашу вина и поднял ее. — За Калька, пригласившего нас на прекрасный обед, и за Киния, которого мы надеемся многие годы видеть среди нас.
И он тоже произвел возлияние.
Киний понял, что настала его очередь. Он чувствовал себя неловко, чужаком. Взяв полную чашу, он приподнялся на ложе и сел.
— За гостеприимство Калька и за новых друзей, потому что новые друзья — лучший дар бессмертных с высокого Олимпа.
И он осушил чашу.
Тут чашу взял Филокл и встал. По лицам Калька и Изокла Киний понял, что Филокл поступил неверно: ему, как и Аяксу, не полагалось произносить тосты. Тем не менее он сказал:
— Посейдон, повелитель лошадей, и Киний спасли меня из моря, а Кальк своим гостеприимством снова сделал меня человеком. — Его возлияние богам составило полчаши, остальное он выпил. — Нет связи крепче, чем связь гостя и хозяина.[29]
И он снова опустился на ложе.
Аякс узнал цитату и зааплодировал. Изокл приветственно поднял чашу. Даже Кальк, который с трудом переносил присутствие спартанца, кивнул и благодарно улыбнулся.
Из глубины дома появились две женщины с открытыми лицами, с волосами, зачесанными высоко, в красивых пеплосах из тонкого льна. Старшая — должно быть, жена Калька; Киний, который прожил в доме уже три дня, видел ее впервые. Рослая, складная, длинноногая, грациозная, она высоко держала голову. Конечно, из-за ее лица не вступили бы в бой тысячи кораблей: довольное выражение и очевидный ум заменяли ей красоту. Она улыбнулась собравшимся.
— Вот Пенелопа, — сказала она, не поднимая глаз. — Дочь Изокла. А я просто посижу и послушаю, если позволено.