До чего же вы сегодня бестолковы, сеньор Маршал, — воскликнула Принцесса. — Похоже, вы не можете разобрать, где право, а где лево. Но я-то хорошенько понимаю ваш язык, хотя и никогда не бывала во Франции. Вы просите у доблести удачи, я же прошу у любви — и не власти, а свободы. Вовек не входит верность в двери царские[321].
Сеньора, не изгоняйте меня, — сказал Тирант. — Ведь мне бы не хотелось, чтобы вы уподобились еврейкам, которые перед самыми родами, мучаясь схватками, призывают Деву Марию, а как родят и оправятся от боли, берут белое полотенце и обходят с ним все углы комнаты, приговаривая: “Прочь, Мария, прочь из еврейского дома!”
Ах, простофиля! — ответила Принцесса. — Ловко же вы прикидываетесь простецом, а меня записываете в мудрецы, нахваливая день за днем. А ведь вам и не нужен мудрый помощник, потому как у вас слова легкомысленные сами слетают с языка. Но я прекрасно вижу, что, если вам позволить, вы своего не упустите. Я же, когда призывала попросить меня о чем угодно, имела в виду лишь, что вы можете нуждаться в золоте, серебре или драгоценностях. Я охотно снабжу вас ими, не говоря о том ни слова отцу.
Сеньора, как покорный слуга вашего высочества, я приношу вам бесконечную благодарность, но умоляю еще об одной, особой милости.
Я буду рада оказать ее вам, если сие не повредит моей чести, — сказала Принцесса. — Но прежде я хочу знать, что вы желаете получить от меня. Ибо я замешана из такого теста, что никогда не нарушала своего обещания, будь то мне во зло или во благо. Слово свое я назад не забираю, и это могут подтвердить мои придворные дамы и все, кто меня знает. Мое «да» означает в самом деле «да», а мое «нет» значит «нет».
Тем больше ваша добродетель, — заметил Тирант. — Я же, сеньора, прошу одного — чтобы вы оказали мне милость и отдали рубашку[322], которая теперь на вас, ибо она касается вашего драгоценного тела. Прошу я также позволить мне своими руками снять ее с вас.
Пресвятая Дева Мария! — воскликнула Принцесса. — Что вы такое говорите! Я с превеликой радостью отдала бы вам не только рубашку, но также украшения, платья и все, что ношу. Но я полагаю несправедливым, чтобы ваши руки прикоснулись к тому, чего не касался никто.
И она быстро вошла к себе в опочивальню и переодела рубашку. Затем она вышла в парадную залу, где Тирант вел шутливые беседы с придворными дамами, отозвала его в сторону и вручила рубашку, поцеловав ее в присутствии Тиранта много раз, чтобы сделать ему приятное. Тирант, весьма обрадованный, взял рубашку и направился к себе в покои, наказав придворным девицам:
Если Император будет меня звать, скажите, что я тотчас вернусь и что я пошел облачиться в доспехи и вооружиться, дабы немедленно отбыть в лагерь.
Тирант отправился к себе, облачился в доспехи и взял все свое оружие. Здесь же находились и Днафеб с Рикаром: они вернулись, чтобы одеть бехтерцы, изукрашенные металлическими пластинами и нарочно изготовленные по их приказу. На бехтер це Рикара были вышиты золотом клубки с перепутанными нитями, а девиз гласил: «Не найдешь ни начала, ни конца». Бехтерец Диафеба был расшит цветами мака, а девиз гласил: «Что других усыпляет, меня пробуждает». Полностью вооружившись, Тирант рассмотрел рубашку Принцессы. Она была шелковая, с широкими кромками из тонкого сукна, на которых были вышиты якоря и девизы: «Кто твердо стоит, не захочет двигаться» и «Кто сидит на самой земле, тот не упадет». По бокам она тоже была расшита, а длинные рукава доходили до полу. Тирант надел рубашку поверх доспехов и подогнул рукава, закрепив правый на плече, а левый — на предплечье. Затем он препоясался поясом святого Франциска[323], а поверх всех одеяний приказал прикрепить на груди, с левой стороны, золотой образ святого Христофора с Иисусом на плечах[324] и как следует привязать его, дабы он не упал.
Одетые подобным образом, направились трое рыцарей прощаться с Императором и дамами. Когда они поднялись, Император уже поджидал Маршала, желая, чтобы тот отобедал с ним. Увидев Тиранта, он сказал:
Сеньор Маршал, что это за кольчугу вы надели?
Ваше Величество, если бы вы знали о ее замечательном свойстве, то весьма бы изумились, — ответил Тирант.
Я бы с удовольствием узнал о нем, — сказал Император.
Свойство же ее таково, что она приносит удачу, — ответил Тирант, — ибо, когда я уезжал из дому, мне дала ее одна девица, самая прекрасная и достойная из всех девиц на свете. Говорю я это, не желая обидеть ни присутствующую здесь Принцессу, ни остальных благородных девиц.
321
Вовек не входит верность в двери царские. - Кармезина цитирует реплику Эгисфа из трагедии Сенеки «Агамемнон» (строка 285, пер. С.А. Ошерова).
322
...прошу... рубашку... — Такая просьба Тиранта вполне объяснима, т. к. в служении даме эротический момент играл не последнюю роль. В частности, было принято носить платок или другой предмет одежды, который касался тела возлюбленной.
323
...препоясался поясом святого Франциска... — Монахи-францисканцы носят пояс, на котором завязаны три узла, символизирующие обеты бедности, целомудрия и послушания. Эти обеты совпадают и с аскетическими рыцарскими идеалами.
324
...образ святого Христофора с Иисусом на плечах... — Имеется в виду святой, чей культ был чрезвычайно развит в средние века. «Золотая легенда» рассказывает, что это был человек огромной физической силы. Некий отшельник обратил его в христианство, и Христофор решил употребить свою силу на то, чтобы переносить бедных и больных через реку. Однажды ему довелось нести на плечах младенца, который с каждым шагом Христофора становился все тяжелее и тяжелее. Святой очень удивился, и тогда младенец сказал ему, что тот несет на себе всю тяжесть мира, ибо за плечами у него — Христос (см.: Jacques de Voragine. Op. cit. Vol. П. P. 7—11). Христофор считался источником силы и покровителем странников. Его изображения сопровождались надписью: «Каждый, кто взглянет на святого Христофора, в тот же день преодолеет слабость». Образок с ликом св. Христофора был в средние века своеобразным амулетом, защищающим человека на войне и на охоте.