Но затем она решила, что вряд ли бы он осмелился войти сюда без дозволения Императрицы, к тому же приказ ее убрать опочивальню был окружен некой тайной. Элизеу постаралась узнать, кто этот мужчина, но это ей не удалось, так как он лежал лицом вниз и она не могла его как следует рассмотреть. Она стала опасаться, что остальные придворные дамы войдут в опочивальню, чтобы прислуживать Императрице, как то было принято. Тогда Элизеу направилась в комнату, где все они спали, и сказала:
Ее Величество приказала вам не выходить отсюда, дабы вы не шумели, потому как она еще не соблаговолила разомкнуть очи и пребывает во власти сладостного сна.
Через полчаса пожаловали лекари справиться о здоровье Императрицы. Девица подошла к дверям и ответила, что госпожа ее до сих пор почивает, ибо ночь прошла несколько беспокойно.
Мы останемся здесь, до тех пор пока Ее Величество не проснется, — решили лекари. — Ибо так повелел нам сеньор Император.
Элизеу, не знавшая, что ей делать и будить Императрицу или нет, глубоко задумалась и очнулась, только когда в дверь постучал Император. Тогда она, разволновавшись, без особого почтения и осторожности, бросилась к ложу и громко зашептала:
Вставайте, сеньора, пришла ваша смерть: ваш несчастный муж стучится в дверь! Он знает, что вы изменили ему и ни за что ни про что нанесли ему обиду и недостойное оскорбление. Что за жестокий злодей, принесший столько горя, лежит рядом с вами? Какой-то неведомый король? Дай Бог мне увидеть огненный венец у него на голове! Если он герцог, пусть закончит свои дни в тюрьме. Если маркиз — пусть в бешенстве пожрет себе руки и ноги. Если граф — пусть погибнет от предательского удара. Если виконт — пусть турок раскроит ему череп и разрубит его до самого пупка. А если он рыцарь, то пусть в сильнейшую бурю окажется в море и утонет, не найдя ни в ком помощи. И ежели бы обреталось во мне столько же достоинства, сколько было в королеве Пенфесилее[559], я бы заставила его покаяться, но наш горький удел — одни лишь слезы да страдания.
Когда Императрица проснулась от столь угрожающих слов, что были хуже трубного гласа, мужество покинуло ее, и она, не будучи в силах говорить, онемела. Ипполит, разбуженный голосом девицы, не разобрал ее слов и, дабы его не узнали, спрятался с головой под одеяло. Увидев, как сильно встревожилась его госпожа, он обнял ее за шею и, привлекши к себе, под одеялом спросил, отчего она так испугалась.
Ах, дорогой мой сын! — воскликнула Императрица. — Не бывает в этом мире полного счастья. Вставай, Император у дверей. И твоя, и моя жизнь нынче в руках Божиих. И коли не суждено будет нам более поговорить, прости меня от всего сердца, как я прощаю тебя! Я вижу теперь, что этому дню суждено было стать началом и концом твоего счастья и наслаждения, а также положить предел твоей жизни и моей. Горько мне думать, что после твоей смерти не смогу я орошать твою могилу скорбными слезами и рвать на себе волосы от страданий. И нельзя мне будет обнять твое безжизненное тело в церкви и с грустью и горечью покрыть его безответными поцелуями.
Когда Ипполит услышал подобные речи из уст Императрицы, почувствовал он бесконечную жалость к себе самому, как тот, кто никогда не оказывался прежде в подобном положении. И будучи весьма юным, присоединился он к Императрице и стал утешать ее слезами, а не советом. Тем не менее он все же попросил девицу оказать ему милость и принести меч, который остался в комнатке, а затем сказал, собрав все свое мужество:
В присутствии Вашего Величества хочу я принести себя в жертву и вручить небесам душу, найдя смерть, которую заслужил сполна.
Однако Императрица в это мгновение уже не слышала никакого шума за дверью. Она сказала Ипполиту:
Иди же, сын мой, скройся в моей комнатке. И если хотят они сообщить мне что- то важное, я задержу их расспросами, а ты сможешь спасти свою жизнь - и дай Бог прожить тебе подольше с честью и в подобающем звании.
Хоть бы посулили мне всю Греческую империю и еще в четыре раза больше в придачу, я бы не бросил вас в беде, Ваше Величество. Я скорее расстанусь с жизнью и всем, что имею, чем покину вас, сеньора. А посему я прошу вас поцеловать меня, дабы придать мне твердости, — сказал Ипполит.
Когда Императрица услышала сии слова, страдания ее усилились, а вместе с ними усилилась и любовь к Ипполиту. Она по-прежнему не различала больше никакого шума и подошла к дверям опочивальни, дабы лучше расслышать шаги воинов или иной звук, предвещающий беду. Через щелку в двери разглядела она Императора и лекарей, которые говорили о ее болезни, и поняла наверняка, что ничего страшного не произошло. Она бегом вернулась к Ипполиту, обняла его голову и крепко поцеловала его, говоря: