Сын мой, заклинаю тебя своей любовью — пойди в эту комнатку и оставайся там, покуда здесь будут находиться Император с лекарями. А я уж постараюсь дать им какое-нибудь правдоподобное объяснение.
Сеньора, — отвечал ей Ипполит, — во всем остальном я буду слушаться вас лучше, чем если бы вы купили меня себе в рабы, но только не приказывайте мне уйти отсюда. Ведь я не уверен, что они не пришли, чтобы не сделать вам какого-нибудь вреда.
Не тревожься ни о чем, — сказала Императрица. — Я прекрасно знаю, что не случилось ничего подобного тому, о чем говорила Элизеу. Иначе во всем дворце давно бы случился большой переполох.
Тогда Ипполит быстро вошел в комнатку, а Императрица снова улеглась на ложе и приказала открыть двери спальни. Император и лекари приблизились к ней и спросили, как она себя чувствовала прошедшей ночью. Императрица отвечала, что головная боль вкупе с коликой в желудке не давала ей ни уснуть, ни передохнуть, покуда не стали угасать звезды на небесах:
Тогда глаза мои не могли не сомкнуться, и я заснула. Теперь же я чувствую себя гораздо более веселой и довольной, чем поначалу. И мне кажется, была бы я еще веселей и довольней, ежели бы подольше продлился мой радостный сон, благодаря коему душа моя в одну ночь обрела несказанное утешение. Однако в этом мире никому не суждено в одну ночь или в один день испытать полное счастье. И мучительное пробуждение, кое послала мне эта девица, так растревожило мою душу, что и передать нельзя, как я теперь терзаюсь. И коли бы снова могла я вернуть прежний сон, то большим утешением для меня было бы вновь заключить в объятия то, что я любила и люблю в этом мире. И думаю я, что коли достигла бы этого, то обрела бы рай на земле и полное блаженство. И не сомневайтесь, сеньоры, что, вернувшись к этому блаженному покою и сну, душа моя бы так возрадовалась, что я бы тут же и выздоровела.
Император спросил:
А скажите, сеньора, что это вы держали в своих объятиях?
Императрица ответила:
Сеньор, высшее благо, кое имела я в этом мире и еще и поныне люблю больше всего на свете. Истинно говорю вам, что, мучимая бессонницей, я наконец уснула и тут же привиделось мне, будто я в одной рубашке и коротком платье зеленого бархата, подбитом собольим мехом, вышла на крышу, чтобы сотворить свою обычную молитву трем волхвам. И, прочитав сию праведную молитву, услышала я чей-то голос, сказавший мне: «Не уходи, ибо на сем месте ниспослана будет тебе милость, которую ты испросила». И тут же увидала я моего горячо возлюбленного сына, окруженного множеством рыцарей в белых одеждах. И вел он за руку Ипполита. Подойдя ко мне, оба взяли меня за руки и поцеловали их, намереваясь затем поцеловать и мои стопы, но я воспротивилась. И, сев прямо на крышу, долго вели мы утешительные беседы, доставившие мне большое наслаждение, — столь большое, что никогда мое сердце о них не забудет. Затем, взявшись за руки, вошли мы в опочивальню. Мы с сыном легли на ложе, я положила руку ему под голову, а его губы касались моей груди. Никогда еще не снился мне такой приятный сон. Сын мой говорил мне:
«Сеньора, поскольку в сем презренном мире не можете больше вы иметь сыном меня, считайте своим сыном моего брата Ипполита, которого я люблю так же, как сестру свою Кармезину». Говорил он это, лежа подле меня, а Ипполит в знак смирения стоял на коленях посередине комнаты. Я спросила сына, где он пребывает ныне, он же сказал, что в раю, среди рыцарей-мучеников, потому как умер в сражении с неверными. А более ничего не успела я его спросить[560], ибо Элизеу разбудила меня голосом еще более громким, чем трубный глас. Разве не говорил я вам, что все ее речи — только о сыне? — спросил Император.
Ах, сеньор, мне ведь тяжелее всех! — воскликнула Императрица. — И он лежал вот тут, у меня на руке. Его прекрасные губы касались моей груди. Утренние же сны по обыкновению своему — вещие. Я думаю, что ему еще не время было исчезать. Я хотела бы попробовать вновь уснуть: вдруг он опять со мной заговорит и вернется ко мне прежнее наслаждение.
Прошу вас, выбросьте из головы все эти бредни, — сказал Император. — И если вам лучше, то вставайте с постели. А тот, кто вашим россказням доверяет, рассудок совсем потеряет.
Умоляю вас, сеньор, — сказала Императрица, — во имя моего спасения и наслаждения, которое уповаю я вновь обрести, дайте мне еще немного отдохнуть, а то у меня глаза слипаются оттого, что я не выспалась.
560
...приятный сон. Сын мой говорил... А более ничего не успела я его спросить... — Сон Императрицы, в котором Ипполит становится ее приемным сыном, превращает эту любовную историю в трансформацию мифа о Федре. Однако Мартурель обманывает ожидания читателей и со свойственным ему остроумием выворачивает миф наизнанку: история противоестественной любви Императрицы и Ипполита (ее противоестественность подчеркивается автором через огромную разницу в возрасте возлюбленных: «Ведь я так не подхожу тебе по возрасту, и, коли про твою любовь прознают, что скажут обо мне? Что мой возлюбленный годится мне во внуки!» — говорит Императрица) заканчивается самым неожиданным образом (см. примеч. к гл. 483).