Раз не поверил Тирант моим словам, не получилось у меня обмануть его так, как я задумала. Но я все сделаю, чтобы добиться желаемого, хоть и пришлось бы мне для того отдать душу дьяволу. Ведь иначе не смогу я показаться Тиранту на глаза, и странно будет, коли не скажет он обо всем Принцессе. И тогда раскроется мое злодейство... Но подожду-ка я лучше здесь, пока не выйдут они с Императором после совета. — И стала она рассуждать дальше: — О, неизбывный гнев мой, можешь не сомневаться: я не расстанусь с тобой, на кого бы ты ни обратился! И, отвергнув всякую жалость, не отступлюсь я от начатого мною благословенного дела, дабы не померкла слава моего доброго имени и моей добродетели. Что же я медлю, хотя нечего мне опасаться? Ведь я расторопна, да к тому же способна и не на такое злодеяние. Огорчает меня и отравляет радость лишь одно — почему я уже давно не совершила его.
В исступлении вошла она в покои, где находилась Принцесса, и с притворным смехом показала золотую цепь, подаренную ей Тирантом, которая весила больше десяти марок, а затем сказала Принцессе:
Вы бы весьма удивились, сеньора, узнав о последнем его желании. Он хотел, чтобы я помогала ему в ужасном преступлении, которое задумал он совершить. А решил он снарядить галеру и ночью забрать вас силой и увезти в свою землю. Но когда говорит он, то подобен тому, кто набирает полный рот воды и дует на огонь, надеясь его раздуть, а на самом деле лишь тушит.
Такого рода измышления произносила Вдова, издеваясь над Тирантом. Когда же Принцесса поняла, что Вдова насмехается над ним, то взяла ее досада на саму себя.
Она встала и ушла к себе в уборную. Там погрузилась она в беспрестанные думы о Тиранте, ибо испытывала к нему глубокую любовь и видела, какие дорогие подарки делает он ее придворным дамам из-за любви к ней. И когда размышляла она о том, как сильно любит его, то впадала в мучительные раздумья. Проведя так достаточно времени, она причесалась и оделась подобающим образом и вышла в парадные покои, чтобы побеседовать с Тирантом и особенно приветить его, так как знала, что очень скоро должен был он уехать в лагерь.
Меж тем Заскучавшая Вдова дождалась Тиранта у дверей залы, где проходил совет, и сказала ему:
Сеньор Маршал, я бы хотела быть уверенной, что сказанное мною вам под большим секретом ни шутками, ни пытками не выведает у вас моя госпожа, Принцесса. И не пройдет и двадцати четырех часов, как вы, с моей помощью, увидите все своими собственными глазами.
Сеньора Вдова, вы окажете мне великую милость, коли покажете мне сие, — сказал Тирант. — А чтобы вы были уверены во мне, я клянусь вам благословенным святым Георгием, чьим именем поклялся я, принимая звание рыцаря, что никому на свете ничего не скажу из того, что вы мне сообщили.
Тут Император огляделся и заметил Вдову. Он приказал ей:
Идите поскорее к Императрице и к моей дочери и скажите им, чтобы немедленно спустились они в сад. Я буду их там ждать.
Вскоре все дамы собрались вокруг Императора и стали беседовать о разных вещах, в том числе о том, что Император послал гонца в лагерь, дабы прислали оттуда две тысячи копейщиков сопровождать Тиранта. Услышав об этом, Принцесса побледнела и, притворившись, будто у нее болит голова, сказала:
Мне нет никакого дела до этого. Даже если Тирант и придет сюда, я перед ним стану расчесываться.
Она сняла все украшения с головы и осталась с неприкрытыми волосами, прекраснее которых не было ни у одной девицы на свете. Когда Тирант увидел ее в таком великолепии, то пришел в еще большее восхищение, а желание его усилилось вдвое. В тот день на Принцессе было надето блио из белого дамаста, а поверх него — котарди[570] из французской ткани, украшенное по швам золотым шнуром, заплетенным в толстые косы. Когда пошла она прогуляться по саду, то весь вид ее выражал сильнейшее волнение, а ее пальцы, как будто рассердившись на ее пояс, не переставали теребить его. Император спросил, что у нее болит и не хочет ли она, чтобы пришли лекари. Но Принцесса отказалась и добавила:
Болезни моей требуется другой лекарь.
Между тем Вдова встала со своего места, взяла с собой одну из дам и двух оруженосцев, чтобы они ее сопровождали, и отправилась к одному художнику. Она сказала ему:
Ты превзошел всех в живописном искусстве. Можешь ли ты, по моему желанию, изготовить маску так, чтобы казалось, будто это живое лицо, и обтянуть ее тонкой черной кожей, дабы походила она на лицо Лаузеты, нашего садовника? Да приделай ему бороду, наполовину черную, наполовину седую, с помощью смолы она хорошо будет держаться. А то скоро праздник Тела Господня[571], и мне хотелось бы разыграть одно действо. Не забудь еще черные перчатки, чтобы казалось, будто все тело у него черное.
570
Котарди — один из самых типичных нарядов Средневековья, представлявший собой удлиненную до бедра безрукавку с глубокими проймами. К парадной котарди пришивали узкие рукава с широкими меховыми манжетами. Шнуровка или застежка располагались спереди на лифе.
571
Праздник Тела Господня. — Принят Католической Церковью в память об установлении Христом таинства Евхаристии. Введен в церковный календарь Папой Урбаном IV в 1264 г. и празднуется в первый четверг после Троицы.