— Ты, наверное, устала, мамочка? — И, повернувшись лицом к морю, помахала правой рукой. — Володя, будет тебе там… Возвращайся. Мама ждет.
— Аня! — Мария Александровна схватила дочь за левую руку. — Зачем ты?.. Будто я не могла сама… Пусть бы еще поплавал. Первый раз он за все здешние годы…
Анна нарочито зябко шевельнула плечами.
— Стало прохладно. Ветерок тянет с моря, а ты в легком…
Владимир ответно помахал им рукой и, выжимая из бородки морскую воду, пошел за береговую скалу, где лежала его одежда.
Когда они встретились у дороги, сказал:
— Жаль, мамочка, что тебе нельзя… Вода сегодня удивительно приятная!
— Я рада, что тебе тут хорошо, — сказала мать. — И мне около вас хорошо!
Владимир всмотрелся в ее морщинки возле глаз:
— А чем-то озабочена. Я чувствую…
— Просто вспомнилась наша Волга… На какую-то минуту…
— Волга и мне часто вспоминается. И в особенности волжане.
На крутом подъеме приостановились, и Анна, чтобы переменить разговор, спросила:
— Володенька, ты в Сибири, наверно, был наслышан о Томске? Как там жизнь? Что за город?
«Тоскует она по Марку, письма ждет, — отметил брат для себя. — Потому и к почте моей присматривается. Но сможет ли письмо из Томска дойти до этой глухой бретонской деревушки?» Вслух сказал:
— Сибиряки гордятся Томском, называют «сибирскими Афинами». Но не в этом дело. До нас дошла весточка — там перепечатывают отдельные номера «Искры». Для всей Сибири.
— Вот неожиданность! — удивилась Анна. — А что же ты молчал до сих пор? Я думала — жуткая глушь.
— А у тебя там нет знакомых? — спросила мать. — Марку было бы не так одиноко.
— Знакомых? — задумчиво переспросил Владимир. — Как же, как же… Хотя знакомство заочное. Сестра Любы Радченко была выслана туда. К ее родителям, Баранским…
— Надя Баранская?! — всплеснула руками Анна. — Так она же в Питере переписывала первую программу партии, которую ты пересылал нам из Предварилки! Вот новость так новость!
— Правда, я не знаю, задержалась ли она там после ссылки. У нашей Нади спросим: в ее переписке, по всей вероятности, есть адрес. Не только этой девицы, но и других томских товарищей.
— Ты, Володя, — снова вступила в разговор мать, — когда вернешься в Лондон, напиши Ане. Марку там пригодятся хорошие люди.
Письма, письма… Из всех уголков России. Ими жила редакция «Искры».
Владимир Ильич радовался добрым вестям из России: в главнейших городах комитеты — один за другим — признавали «Искру» руководящим органом русской социал-демократии, оказывали поддержку. Даже Московский комитет, где из-за частых провалов работать было особенно трудно, постановил отчислять в кассу «Искры» двадцать процентов со всех доходов и выразил «товарищу Ленину горячую благодарность за «Что делать?». Питерский комитет подтвердил свой поворот к «Искре», выпустив листовку, обращенную ко всем российским социал-демократическим организациям, но Владимир Ильич по-прежнему тревожился за него: устоит ли Ваня на новой позиции? И каждую неделю отправлял Аркадию длинные письма:
«Своей задачей (в случае хотя бы самомалейшей ненадежности или уклончивости Вани) Вы должны поставить подготовку войны питерских искряков против остатков экономизма».
«Куйте железо, пока горячо…»
«Образовать русский ОК непременно должны Вы и взять его в свои руки: Вы от Вани, Клэр от Сони, да + еще один из наших с юга — вот идеал. С Бундом держитесь крайне осторожно и сдержанно, не открывая карт… помните, что это ненадежный друг (а то и враг)».
Подходила к концу четвертая неделя отдыха в Логиви, и 24 июля (по европейскому календарю) Владимир Ильич написал последнее письмо представителю «Искры» в Париже:
«Ане и маме здесь действительно не очень нравится, и они может быть переедут, но еще не знают, куда… Я завтра двигаюсь домой. В общем, мне здесь очень нравилось и я отдохнул недурно, только к сожалению возомнил себя раньше времени здоровым, позабыл о диете и теперь опять вожусь с катаром. Ну, да это все пустяки».
Мать и сестра собирались проводить Владимира Ильича до поезда, но он, посмотрев на бледное лицо матери, возразил:
— Нет, нет, простимся здесь.
— Пожалуй, ты прав, — согласилась мать и указала глазами на стулья: — По нашему обычаю…
Присели на минуту.
Помолчали.
Мария Александровна, сдерживая глубокий вздох, поднялась первой, обняла сына за плечи, поцеловала три раза и, придерживая за локти, посмотрела в глаза; боясь прослезиться, замигала часто-часто.
— Наденьке самый сердечный привет. Очень жаль, что не повидалась с ней. Но я надеюсь…
— Мамочка, береги себя. Пиши нам чаще. А то мы будем тревожиться. И передавай самый горячий привет Маняше, Мите с женой, Глебу с Зинаидой Павловной… Волге-матушке поклон.
— А со мной не хочешь передать? — Анна протянула руки брату для прощанья.
— Аня, мы же с тобой уговорились, — напомнила мать, — проводишь только до нашей границы.
— Нет, — крутнула головой Анна. — И ты, Володенька, не представляешь себе…
Думая, что сестра закончит фразу: «…как я соскучилась по Марку», Владимир перебил:
— Даже очень представляю себе…
— Нет, ты не представляешь… Он же там, в Томске, один. И потом я соскучилась по работе. В нашей, русской гуще…
— Марку не забудь написать привет от нас с Надей. — Владимир поцеловал сестру, затем тряхнул ее руки. — А если ты решишься, не бери с собой ничего подозрительного…
— Мне ведь не впервые через границу… — сказала Анна.
— Володенька, не тревожься, — беловолосая голова матери дрогнула больше обычного, — будем писать.
Вышли на улицу. Мать достала платок…
На последнем каменном пригорке Владимир оглянулся и помахал шляпой.
— Вот и все, — тихо сказала мать, махнула платком и засунула его за обшлаг рукава. — Три недели как один приятный сон…
Анна утирала слезы…
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Каждый день прибавлял тревог и забот. То из одного, то из другого города приходили печальные вести о провалах. Последняя страница «Искры» пестрела списками арестованных, сосланных в Сибирь, ожидающих в пересыльных тюрьмах отправки по этапу на Крайний Север. Появились некрологи: «Умер от туберкулеза», «Скончался от цинги». О тех, у кого не выдерживали нервы, писали: «Страдал психическим расстройством — застрелился», «Покончил жизнь самоубийством».
«Искра» предупреждала о провокаторах, публиковала списки предателей.
Смельчакам, не утратившим сил в борьбе, требовались деньги на побеги из далеких мест.
Самой ощутимой была потеря Бродяги, который попал в жандармскую ловушку на провалившемся транспортном «пути Дементия»: верного друга по сибирской ссылке увезли в киевскую тюрьму Лукьяновку.
На воле оставался единственный разъездной агент Аркадий, но и того проследили в Петербурге, и ему пришлось срочно менять адрес и вводить в курс подпольных партийных дел Жулика[48].
Узнав о провалах, в Лондон, еще до отъезда Владимира Ильича во Францию, примчалась Димка, сестра Петра Гермогеновича Смидовича, который теперь отправлял «Искру» из Марселя в Батум.
— Не могу я больше сидеть сложа руки, — заявила Надежде Константиновне, едва успев расцеловаться с ней. — Давай явки в Питер, в Киев…
— Димочка, нельзя так сразу…
— Почему нельзя? Владимир Ильич придет, а у нас уже все готово.