— Никакого дождика, папа, — оживилась Соната. — Давно кончился.
— Как это — кончился, вон какие мокрые, — Лейшис уставился на нас, и это кое что да значило; глазки его недобро сверкнули в электрическом свете. — А если воспаление легких схватите или там… плеврит… мало ли…
Ауримасу все это было не в диковинку — и «мало ли», и «плеврит»; он прекрасно знал, что для Лейшиса не было слова страшнее плеврита, поскольку однажды у него кололо в боку и врачи сказали, что вполне возможно — плеврит, сухой или мокрый, — надо обследоваться; жена, однако же, утверждала, что колотье в боку — от долгого лежания в постели по утрам (сама она вставала по-деревенски — с петухами) и от слишком холодного пива; а то и просто от лени или от мнительности, — ведь он считает, что у нее нет других дел, кроме как скалить зубы с молодыми постояльцами гостиницы или с сотрудниками; Ауримас в эти дела не вмешивался; с него и Сонаты было достаточно.
— Мы же не старики… — бойко ответила Соната и кинула на стол сумочку; настроение у нее было хоть куда, и было ясно, что отцовские упреки не омрачат ей жизни. — А это что? — она изумленно воззрилась на коробку конфет рядом со связкой ключей, прямо посередине столика. — Гости, да, мам? Из Вильнюса?
— Соната… — Ауримас пожал плечами.
— А что?
— Перестань! — Лейшене сразу же метнула взгляд на мужа и хлопнула ладонью по столику; ключи подпрыгнули кверху. — Сколько можно!
— Да мало ли…
— На сегодня хватит, — повторила она более спокойно и взглянула на Ауримаса; глаза у нее тоже были зеленые, как и у Сонаты, только чуть позлее и не такие бойкие. — Прекрати. Давайте поужинаем.
Она встала и нажала розовую кнопку около двери; жест этой вытянутой к стене руки снова напомнил Ауримасу Сонату — по-спортивному подтянутую и бодрую, настороженную, как готовая к прыжку лосиха; снедаемый ревностью, измученный плевритом Лейшис, при своем напыщенном выражении лица унтер-офицера сметоновской[17] армии, рядом с ней и впрямь смахивал на пожилого швейцара гостиницы.
— Пожалуйста, товарищ директор! — Словно из-под земли выросла молодая, цветущая буфетчица; ее щеки были румяны, грудь с трудом умещалась в блузке; она, как и Соната, бросила взгляд на шоколадный набор.
— Что у нас сегодня на ужин?
— Карбонады, фасоль, кофе…
— Икра есть?
— Поищем.
— Сардины? Или шпроты?
— Я посмотрю, товарищ директор.
— И, будьте любезны, масло, булочки… Отбивные — тоже, но, пожалуйста, поскорей… Теплые?
— Горячие… ведь мы для правительственного номера, знаете…
— Знаю, знаю. Принеси. И еще… — Лейшене заколебалась. — Нет, не надо. Хватит пива. Слышишь, — она хлопнула мужа ладонью по плечу, — пива дадут. Детям — ни капли.
— Ауримасу можно, — заступилась за друга Соната.
— Ты разрешаешь? — Лейшене ухмыльнулась. — Ну, с твоего разрешения…
— Ах, мамочка, не придирайся, — Соната надула губы. — Я знаю, что говорю: сегодня Ауримасу можно. Сегодня он заслужил.
— На танцах? Мне говорили.
— Быстро тебе докладывают, мамочка.
— А как же — ведь самим вам некогда даже зайти и предупредить!..
— Мы хотели, но… — Соната как бы невзначай покосилась на коробку, лежащую на столике; Лейшене покраснела; это делало ее еще более моложавой.
— Вот как! Когда-нибудь еще мы с тобой об этом…
— Он был на собрании, мама, — Ауримас. Там его ругали, ты понимаешь!
— Ругали? — Лейшене пожала плечами. — И за что же? Разве он директор гостиницы? Материально ответственное лицо?.. — она повернулась к мужу. — Или завскладом?
— Ауримас — писатель, мама. А писательская доля, сама знаешь…
Конечно, Соната говорила с чужих слов — услышала где-нибудь в коридоре, в перерыве между лекциями, а то и на танцах; Ауримас — тот избегал слова «писатель»; непривычно звучало оно в устах Сонаты, и все же Ауримаса оно не покоробило; он даже был благодарен ей за крохи внимания к тому, что сейчас было так важно для него; Соната определенно менялась.
Принесли ужин; все сели; Лейшис, понятно, старался держаться подальше от жены, Соната же теснилась ближе к Ауримасу, вот и получилось, что трое сгрудились на одном краю стола, а хозяйка сидела напротив в одиночестве; пиво, тем не менее, поставили около нее.