Игорь помешкал, нехотя покопался в бумагах и достал один мятый серый листок с фотографией.
– Почему до сих пор молчали? – опять начал беситься Марк, взглянув искоса на бумажку. – И что это – один лист?.. Где остальные – главные – листы: с визами, штемпелями пограничных контролей?..
– Не знаю. Нету. Не дали. Так было. Non me ne hanno dato[56], – залепетал Игорь, покрываясь красными пятнами.
– Не морочьте мне голову своим итальянским!.. Как они могли не дать листы с визами и печатями?.. Они, хоть и идиоты, но не такие!.. Нет, это вы их выкинули в мусорный ящик, желая нас обмануть! Вот где эти листы!.. Потерял!.. Не знаю!.. Знаете, наших клиентов надо слушать не тут, а в психоклинике – у всех патологическая забывчивость, вранье и лживость!
Игорь оцепенело уставился в раскрытый сверточек, как автомат, произносил слова:
– Не знаю. Они мои вещи в аэропорту без меня обыскивали. Двое типов вещи в одной комнате смотрели, а в другой меня этот толстый небритый Петер обыскивал, селедкой и водкой голову морочил. Это разве по закону – без человека его багаж смотреть?
– Не бойтесь, героина вам никто не подложит, если своего нет, – осклабился Марк, бережно разглаживая серый мятый листок. Теперь, когда были получены искомые для отказа факты и копия паспорта, он стал как-то добрее и даже доброжелательнее, как кошка, поймавшая мышь, – ведь с паспортом можно депортировать кого угодно куда угодно, все обязаны своих граждан принимать обратно, только на авиабилет раскошелиться придется. – Картина мне полностью ясна. Кстати, вы вообще политикой когда-нибудь занимались?
– Нет. No, mai[57]. Никогда.
– Вот то-то и оно. А у нас тут, между прочим, разбираются дела политических беженцев. На что вы рассчитывали? – уставился Марк в упор на Игоря.
Тот зябко поежился, поднял покрасневшие глаза и не очень смело пробубнил:
– В немецком законе говорится, что из Германии нельзя выслать никого, кому грозит на родине смерть не только за его политические убеждения, но и за его веру, расу, цвет кожи, сексориентацию…
Марк тут же шумно напустился на него:
– Ох-ох-ох! Какие слова! Вера, сексориентация, раса!.. Слышали звон, да не знаете, где он!.. Мы принимаем только тех, кого преследует государство, а не частные лица!.. Когда СССР сажал в тюрьму лесбиянок и геев – мы их принимали. Когда в Ираке идет геноцид курдов – мы их принимаем. Или тибетцев из Китая. Или из Косово, будь они неладны, бандюги!.. А у вас что? Семейная личная история, частная, приватная неурядица… Если все после своих семейных распрей сюда соваться будут, что тогда получится?.. Здесь что – ЗАГС? Или полиция?.. Теперь объясните, пожалуйста, ему доходчиво, что его дело проиграно, нет никаких оснований для получения политубежища. И паспорт у нас в руках. И в Италию без визы его никто не пустит. Так что придется обратно на Украину ехать, – закончил он веско.
Я вкратце объяснил Игорю ситуацию. Он затравленно посмотрел на меня, явно не понимая (или не желая понимать) моих слов. Глаза его как-то прикрылись, лицо съежилось, по щекам пробежали тени. Но он сумел взять себя в руки и пересохшим ртом выдавил:
– Значит, не хотят принимать?
– Нет оснований, говорит.
– А чего же итальянцы сюда послали? – попытался он ухватиться за абсурдную соломинку, но я тут же вырвал ее:
– Просто не стали сами возиться, отфутболили, чтобы немцы за депортацию платили.
– А я еще специально в Италию ехал, думал, защиту найду от религиозной бойни и татар!
Марк поморщился:
– У кого вы, лютеранин, хотели искать защиту – у папы римского?.. Так он же католик, а вы протестант, по вашим словам, которым, впрочем, я уже не верю!.. Откуда взяться в Крыму лютеранам?
– Ну, все равно, там религию уважают… Что же мне теперь делать?..