Я должен подтвердить слова кожуха. Всецело присоединяюсь к кожуху, — поспешил лицедей. Возможно, что соль Вашего появления здесь не та, которая вертится у нас в голове. Но то, что Вы всетаки сюда принесли в брюках пистолет, это для нас несомненно. И когда Вам нас удалось обескровить, и после того, как нас удалось подстрелить, вы пристаете с чудным отношением. Спешите отвергнуть меня. Правда, принес вам не мир но меч. Но в Писании же сказано — имеющие очи да видят имеющие уши да слышат. Потому имеющие ноги да пляшут.
Поза разстриги не менялась. Все на молитве.
Лицедей уже не смеялся, кожух старался подавить гримасу отвращения.
Друзья мои, есть одна правда на земле, пел духовник, которую вы упускаете, которая дарована вам свыше, случаем в руководстве по бедной жизни. Приникните, прислушайтесь последний раз, перед тем как поступать, чтобы знать како поступить. Не пропустите, что колоколю вам, открывается вам смысл всего этого невероятного происшествия.
Вот она, правда, лебядь жена ваша, кожух, приехала на свидание с ученой женой вашей, лицедей, в машине швеи т. е. моей жены.
Разстрига разрыдался. Остальные молчали. Потом поднял голову, сказал. Вы видите воочию прав я был, говоря вам, что там, где двое собраны во имя мое, я посреди их. Расстегнулся, показал друзьям вялый хуй и вышел. За ним лицедей простился с кожухом. Лицедей посмотрел на разстригу, потом на голубой лист и конверт, которые в течение всего он вертел в руке, подбросил и с грустью следил как упали они на пол. Вышел, убедившись, что разстриги уже не было, вскочил в свою машину и помчался домой. Кожух, оставшись, подошел и поднял брошенное письмо, как слоны поднимают хлеб, уроненный ребенком.
12.23
и лицедей уже у себя. Прохлада и покой прихожей его особняка, отгороженного от улицы кипарисами, смягчила его. Впервые взбрело на ум заняться личными делами жены, проникнуть, без приглашения, в ее комнаты.
Тут все было невкусно и мышиное, так как умница только ночевала дома, то ничего не свидетельствовало, что это покои пресловутой ученой. В будуаре стоял скромный секретер, ящички которого лицедей решил перерыть в поисках обличительного.
Остатки ума подсказывали ему, что это глупо, бесполезно, и хуже всего, некрасиво. Но необъяснимое раздражение вынуждало его не слушаться писка благоразумия. Он решил он был в ярости и в опасном возрасте. И все.
На секретере желтело несколько фотографий. Его жена была тут снята с родителями, еще девочкой. На одной и с ним, на другой в подвенечном платье. Омерзительная мишура.
Но от этой карточки он оторвался не скоро. Рядом стоял он сам, одинокий, еще жених И чем все это кончилось. Но лицедей не достал снимка из рамы как сперва захотел, а только отвернулся, напружившись, а встал и подошел к одному из зеркалов.
Добросовестный муж. Забыл в оный миг о послесвадебном скандале, об историях с молодыми людьми, о тех сценах, о наклонностях к кожуху, о ревности к щеголю, все что игралось четверть часа назад. Лицедей знал, что он прав. Она виновата. Он ее накажет.
Но доказательства? Он вернулся, приступил к поискам в мебели жены. Однако созерцание карточек его несколько расхолодило. К секретеру он вернулся не с тем вдохновением, как сперва.
Конечно, они провели отлично годы с того дня, как их вот здесь фотографировали. Бесспорно быт его жены ему был ведом в мелочах, тем более никем не осуждаемых, что умница слишком значительна по себе, никого они не касаются и и он[12] не обращал никакого внимания. Разумеется, не было повода у него быть ей недовольным и на дне, по правде, гордился такой женой распространенный краснобай.
Но теперь все кончено. Если бы даже он и хотел ее извинить, не смог. Ее отношения с разстригой принимают облик делающий ее совершенно независимой от мужа во всех отношениях и ее дружба с лебядью, упавшая камнем между ним и кожухом, все переполнили, хотя до сих пор так называемая чаша терпения и была вообще пустой. Умница могла поступать как хотела, он терпел бы всякую ее свободу, но не ту, что лишила свободы его так как свою свободу он считал замочком их супружеского свода. Но если бы он и расстался со свободой, то не поступится своим достоинством, а поступки его жены, по мере того как он размышлял, оказывались все более позорными и преступными.