— Едва ли нам удастся повидать Флору до вечера, когда она будет на концерте и на балу, который принц устраивает для своих гостей. Я поссорился с ней из-за того, что она тогда не вышла с тобой проститься. Сейчас я не хочу возобновлять ссору, попросив принять тебя нынче утром; да я и не убежден, что мое ходатайство смогло бы к чему-нибудь привести, а возможно, оно помешало бы даже вашей встрече вечером.
Пока они были заняты этими разговорами, во дворе, перед окнами гостиной, раздался хорошо знакомый Уэверли голос:
— Заверяю вас, мой достойный друг, что это полнейшее пренебрежение правилами воинской дисциплины, и если бы вы не были, если так можно выразиться, совершеннейшим tyro,[145] ваши намерения заслуживали бы сильнейшего порицания. Ибо военнопленный никоим образом не может заковываться в кандалы или содержаться in ergastulo,[146] что и случилось бы, если бы вы заключили этого джентльмена в подвал вашей башни в Балмауоппле. Я признаю однако, что из предосторожности такой пленник может подвергаться заключению in carcere, то есть в общей тюрьме.
В ответ раздался ворчливый голос Балмауоппла; он прощался, видимо чем-то очень недовольный, но из его слов можно было разобрать только одно: бродяга. Он исчез, прежде чем Уэверли успел выбежать из дома, чтобы приветствовать достойного барона Брэдуордина. Барон был облачен в голубой мундир с золотым шитьем, ярко-красный камзол, короткие штаны и гигантские ботфорты, — от этого его длинная, прямая фигура казалась еще более жесткой и деревянной, а от сознания воинской власти и авторитета соответственно усилилась важность его осанки и догматичность речей.
Он встретил Уэверли с обычной добротой и сразу стал расспрашивать о том, при каких обстоятельствах он лишился офицерского звания в драгунском полку Гардинера.
— Я, разумеется, ни в коей мере не опасаюсь, мой юный друг, что вы совершили что-либо, заслуживающее такой невеликодушной меры со стороны правительства, но я считал бы справедливым и правильным, чтобы барон Брэдуордин, как с точки зрения доверия, которое к нему питают, так и с точки зрения власти, которой он располагает, мог полностью опровергнуть все наветы на наследника Уэверли-Онора, которого он имеет столько оснований считать как бы собственным сыном.
В этот момент к ним подошел Фёргюс Мак-Ивор и кратко пересказал барону все приключения Эдуарда. Эпопею нашего героя он закончил упоминанием о весьма лестном приеме, оказанном Эдуарду принцем. Барон выслушал рассказ молча, крепко пожал Эдуарду руку и поздравил его со вступлением на службу законному монарху.
— Ибо, — продолжал он, — хотя нарушение sacramentum militare[147] справедливо почитается всеми народами делом позорным и бесчестным, будь эта присяга принята каждым солдатом в отдельности, что римляне называли per conjurationem, или одним солдатом за всех, однако никто никогда не сомневался, что такая присяга снимается dimissio, или отчислением солдата, положение которого иначе было бы столь же тяжелым, как положение углекопов, солеломцев и других adscripti glebae, или прикрепленных к земле. Все это несколько напоминает brocard,[148] выраженную ученым Санчесом(*) в его труде De jure-iurando,[149] с которым вы, без сомнения, справлялись по этому случаю. Что же касается тех, кто оклеветал вас, возводя на вас напраслины, я призываю небо в свидетели, что они справедливо заслужили наказание, определяемое законом Memnonia lex, также называемым Lex Rhemnia,[150] о котором говорит Цицерон в своей речи in Verrem.[151] Однако, мистер Уэверли, я предпочел бы, чтобы вы, прежде чем избрать какую-либо службу в армии принца, справились о том, какое положение в ней занимает старик Брэдуордин и не будет ли он особенно рад заполучить вас в конный полк, который он должен на днях сформировать.
Эдуард оправдался необходимостью дать немедленный ответ на предложение принца и тем, что в тот момент не знал, находится ли его друг барон в армии или занимает какой-либо иной пост.
Уладив таким образом это щепетильное дело, Уэверли осведомился о мисс Брэдуордин и узнал, что она прибыла в Эдинбург вместе с Флорой Мак-Ивор под охраной отряда предводителя. Этот шаг был настоятельно необходим, так как жить в Тулли-Веолане беззащитной молодой девушке стало очень жутко и даже опасно. Имение было расположено неподалеку от горных округов, а также нескольких больших сел, которые из ненависти к горским скотокрадам и ревности к пресвитерианской церкви объявили себя сторонниками правительства и образовали отряды партизан, нередко вступавшие в схватки с горцами, а порой нападавшие и на замки якобитских дворян, расположенные между горами и равниной.
146
В темнице (частной), как противопоставление in carcere — тюрьме государственной (лат.).
148
Аксиому права (франц.).
Brocard — аксиома права, часто цитируемая в суде, притом обычно по-латыни, чтобы сохранить силу и сжатость выражения. (Комм. А. Левинтон)
150
Memnonia lex... Lex Rhemnia — правильнее: Lex Remmia, существовавший в древнем Риме закон об ответственности за клевету; согласно этому закону, на лбу у клеветника выжигалась буква (по-видимому, начальная буква латинского слова — calumnia — клевета).
151
Против Верреса (лат.).
Веррес (ум. в 43 г. до н. э.) — римский наместник в Сицилии (73—71), виновный в крупных злоупотреблениях, разоблаченных Цицероном. (Комм. А. Левинтон)