Среди всех этих признаков опустошения иные особенно болезненно отозвались в сердце Уэверли. Глядя на фасад здания, так страшно почерневшего и обезображенного, он, естественно, стал искать маленький балкон, тянувшийся вдоль Розиного troisieme или, вернее, cinquieme etage.[230] Его легко можно было узнать, так как под ним валялись сброшенные вниз горшки и ящики с цветами, которыми она его так заботливо украшала и которыми так гордилась. Кое-какие из ее книг лежали среди черепков и прочего мусора. Среди них Уэверли нашел одну из своих — карманное издание Ариосто. Хотя книжка и сильно пострадала от дождя и ветра, он поднял ее и благоговейно припрятал как сокровище.
В то время как Эдуард, погруженный в невеселые думы, внушаемые этим зрелищем, искал кого-нибудь, кто мот бы рассказать ему о судьбе обитателей замка, он услышал изнутри здания знакомый голос, напевавший старинную шотландскую песню:
«Увы, — подумал Уэверли, — неужели это ты? Бедное, беспомощное существо, неужели ты один остался в этом доме, который служил тебе некогда приютом, чтобы своей невнятной речью, стонами и обрывками песен наполнить его опустевшие залы?» И он позвал его сначала тихо, потом громче:
— Дэви, Дэви Геллатли!
Бедный юродивый показался из развалин оранжереи, в которую прежде упиралась аллея террасы, но при виде незнакомого человека в ужасе отступил. Уэверли, вспомнив его привычки, стал насвистывать один из своих любимых напевов, который так нравился Дэви, что он даже перенял его на слух. Как музыкант, наш герой не больше походил на Блонделя,(*) чем Дэви — на Ричарда Львиное Сердце, но язык музыки привел к такому же результату: Дэви узнал его. Он снова выбрался из своего укрытия, но нерешительно, между тем как Уэверли, боясь спугнуть его, делал самые приветливые знаки, какие только мог измыслить.
— Это его дух, — пробормотал Дэви, но, подойдя ближе, видимо признал в нем живого и знакомого человека. Бедный дурачок и сам казался собственным призраком. Своеобразная одежда, которую он носил в лучшие времена, превратилась в лохмотья прежней причудливой пышности; отсутствие ее он пытался возместить кусочками шпалер, оконных занавесок и картин, которыми и украсил свое рубище. Его лицо также утратило свое прежнее рассеянное и беззаботное выражение; у бедняги ввалились глаза, он страшно отощал, выглядел полумертвым от голода и измученным до крайности. После долгих колебаний он наконец набрался доверия, приблизился к Уэверли, пристально посмотрел ему в глаза и промолвил: