Предложение Булвера было так тесно связано с личностью Рассела, что оно само по себе отпало, как только corpus delicti [состав преступления, совокупность доказательств преступления. Ред.], Рассел, исчез из кабинета. Это вынудило Булвера заявить, что он берет свое предложение обратно. Однако он не мог удержаться от искушения произнести речь в обоснование своего предложения, забыв, что самого предложения, которое он обосновывал в своей речи, уже не было. Пальмерстон использовал создавшееся неловкое положение. Как только было объявлено, что борьба не состоится, он немедленно принял позу гладиатора и повел себя неприлично, крикливо и самонадеянно; однако Дизраэли так отчитал его за это, что даже сей совершенный комедиант — о чем говорило выражение его лица — не смог сохранить своего обычного, полного цинизма, спокойствия. Самым важным в ответе Дизраэли было, однако, следующее заявление:
«Я знаю, что те взгляды, с которыми лорд Рассел прибыл из Вены, были благосклонно встречены не только большинством, но даже всеми его коллегами, и что только непредвиденные ими обстоятельства помешали тому, чтобы план благородного лорда был с радостью и единодушно принят. Я говорю это, имея на то достаточные основания. Я говорю об этом с такой же уверенностью, с какой говорил полтора месяца тому назад о двусмысленных заявлениях и нерешительном поведении правительства; последующие события подтвердили правоту моих утверждений. Я говорю с уверенностью, что еще до окончания настоящей сессии парламента палата получит в свои руки доказательства этих утверждений».
«Обстоятельствами», на которые намекал Дизраэли, являлись, как это выяснилось в ходе его речи, «препятствия, чинимые французской стороной». Дизраэли указывает, что предназначенная для пользования в стенах парламента корреспонденция Кларендона находится в противоречии с секретными инструкциями министерства. Дизраэли закончил свою речь следующими словами:
«В стране существует мнение, что основная вина состоит в плохом руководстве нашими делами. Появляется иностранный документ» (циркуляр Буоля); «возбуждение в народе растет, народ думает, обсуждает, представители народа вносят в палату запросы. И что же происходит? Самый выдающийся из ваших государственных деятелей не осмеливается даже вступить в полемику с теми, кто ставит такие вопросы. Он таинственным образом исчезает. Кто же осмеливается это сделать? Первый министр ее величества. Министр говорил сегодня вечером в палате таким топом и допускал такие выражения, которые совершенно недостойны его положения и при этом ничем не вызывались и которые убедили меня в том, что если честь и интересы страны и впредь останутся в его ведении, то это приведет лишь к тому, что честь будет унижена, а интересы преданы».
Робак превзошел Дизраэли резкостью выражений: «Я хочу знать, кто теперь является предателем в кабинете?» Вначале ими были Абердин и Ньюкасл. Затем Грехем, Гладстон и Герберт. Затем Рассел. Кто sequens [следующий. Ред.]?
Между тем положение человека, который прежде втайне руководил коалицией, а теперь официально возглавляет министерство, значительно упрочилось. Если до окончания сессии по какому-либо поводу будет выражен вотум недоверия, что представляется маловероятным, то он распустит парламент. При всех обстоятельствах у него в распоряжении еще шесть месяцев, в течение которых он может полновластно руководить внешней политикой Англии; его к тому же не будут беспокоить ни шум, ни мнимые схватки в палате общин.
Написано К. Марксом 17 июля 1855 г.
Напечатано в «Neue Oder-Zeitung» № 333, 20 июля 1855 г.
Печатается по тексту газеты
Перевод с немецкого
На русском языке публикуется впервые
К. МАРКС
В ПАРЛАМЕНТЕ
Лондон, 18 июля. Неизбежным следствием бурного, шумного, оживленного вечернего заседания палаты общин 16 июля явились общая вялость, расслабленность и апатия. Министерство, посвященное в тайны парламентской патологии, рассчитывало использовать это настроение, чтобы воспрепятствовать голосованию по предложению Робака, и не только голосованию, но и дебатам. Хотя около полуночи, уже перед самым закрытием заседания, в палате на мгновение воцарилась тишина, как бы приглашавшая министров объясниться, и несмотря на то, что со всех сторон неоднократно раздавались голоса, требовавшие объяснений, ни один член правительства так и не выступил. Кабинет упорствовал в стоическом молчании, давая возможность представителям маркиза Эксетер, представителю лорда Уорда и им подобным заместителям пэров среди членов палаты общин погружать достопочтенную палату в нескончаемую муть, пребывание в которой Данте в своем «Аде» изображает как вечный удел равнодушных[205]. К предложению Робака были внесены две поправки — генерала Пиля и полковника Эдера, обе были сделаны от имени военных, обе сводились к обходным маневрам. Поправка Пиля требует, чтобы палата поставила на голосование «предварительный вопрос»[206], то есть не высказалась ни за, ни против основного предложения, уклонившись тем самым от какого-либо ответа на вопрос Робака. Полковник Эдер требует одобрения «политики, в соответствии с которой была предпринята экспедиция в Севастополь», и призывает «твердо придерживаться этой политики». Он парировал, следовательно, предложение Робака об осуждении плохого руководства крымской экспедицией похвалой за хорошее начало этой экспедиции.
206