Когда в Карсе 24 ноября решились на капитуляцию,
«солдаты сотнями умирали ежедневно от голода. Они превратились в скелеты и были неспособны ни сражаться, ни бежать. Женщины приносили своих детей к дому генерала, требуя пищи, и оставляли их там; город был наполнен мертвыми и умирающими» (№ 366).
В течение всего периода, пока Кларендон систематически расстраивает планы Порты, парализует ее силы и задерживает ее собственные деньги, мы видим, как он не перестает надоедать скованной по рукам и ногам Порте, советуя ей действовать энергично, и ругая ее за медлительность. В мировой истории вряд ли найдется вызывающая более горький смех параллель, чем параллель между английским правительством, которое своими авантюрами в Крыму, Балтийском море, Тихом океане и щедрыми наградами виновникам этих неудач превращает Англию в посмешище Европы, и тем же английским правительством, которое в самых резких тонах античного Катона укоряет Порту за ошибки ее военных деятелей и гражданских властей. Правительство Садлеров, негодующее по поводу продажности пашей; покровители Кодрингтонов и Эллиотов, настаивающие на наказании Селим-паши и Тахир-паши; improvvisatori [импровизаторы. Ред.] Симпсона, сердито хмурящие брови на покровителей Омер-паши; Панмюр, — «позаботьтесь о Даубе» — поучающий сераскира; Даунинг-стрит со своими докторами Смитами, со своими Филдерами, Эриями и Гордонами, которые даже на заседаниях севастопольской комиссии бранили какого-то пашу в Трапезунде за то, что груз с банниками и пробойниками не был связан в пачки и не обшит рогожами, — такова истинная картина Восточной войны. И прежде всего храбрый Кларендон с его трогательными жалобами на апатию Порты! Он подобен официальному Терситу, укоряющему Данаид за то, что они не наполняют своей бездонной бочки.
К. МАРКС
ПРУССИЯ[329]
Безудержный ажиотаж, превративший Францию в игорный дом и уподобивший наполеоновскую империю бирже, отнюдь не ограничивается пределами этой страны. Эта эпидемия, не сдерживаемая политическими границами, перекинулась через Пиренеи, Альпы, Рейн, и, как это ни удивительно, охватила солидную Германию, где спекуляция в области идей уступила место спекуляции ценными бумагами, summum bonum [высшее благо. Ред.] — бонусу [премии, добавочному дивиденду. Ред.], загадочный язык диалектики — не менее загадочному языку биржи, стремление к единству — страсти к дивидендам. Рейнская Пруссия как благодаря своей близости к Франции, так и благодаря высокому развитию своей промышленности и торговли, первая заразилась этой болезнью. Кёльнские банкиры не только вступили в формальный союз с крупными парижскими мошенниками, купив вместе с ними газету «Independance belge»[330] в качестве общего органа, и, учредив международный банк в Люксембурге, они не только вовлекли в водоворот «Credit Mobilier» всю Юго-Западную Германию, но в пределах Рейнской Пруссии и герцогства Вестфалии преуспели до такой степени, что в настоящий момент все слои общества, за исключением рабочих и мелких крестьян, охвачены манией наживы, и даже капиталы мелкой буржуазии, отвлеченные от их обычных каналов, вовлечены в самые рискованные авантюры, и каждый лавочник превратился в алхимика. То что и остальная Пруссия не избежала этого поветрия, видно из следующей выдержки из правительственной газеты «Preussische Correspondenz»:
«Последние наблюдения за состоянием денежного рынка подтверждают предположение, что снова надвигается один из тех ужасных торговых кризисов, которые периодически повторяются. Лихорадочный рост безудержной спекуляции, зародившейся сначала за границей, наблюдается с прошлого года и в большей части Германии; не только берлинская биржа и прусские капиталисты вовлечены в этот водоворот, но и такие слои общества, которые раньше старались избегать непосредственного участия в рискованных операциях фондовой биржи».
Этим страхом перед надвигающимся финансовым кризисом прусское правительство мотивировало свой отказ разрешить учреждение «Credit Mobilier», подозревая, что его ослепительная вывеска скрывает мошеннические цели. Но то, что запрещено под одной вывеской, можно учредить под другой, и то, что не разрешено в Берлине, может быть дозволено в Лейпциге и Гамбурге. Новая стадия спекулятивной горячки началась с окончанием войны, независимо от торгового бума, обычно сопровождающего заключение мира, — как было в 1802 и 1815 годах. На этот раз мы видим ту особенность, что Пруссия формально выразила желание открыть свои рынки для западного капитала и спекуляции. Несомненно, мы скоро услышим о великом иркутском пути с веткой до Пекина и о других не менее грандиозных планах; речь идет не о том, что предполагается действительно осуществить, а о том, какой свежий материал можно использовать для поддержания духа спекуляции. Недоставало только мира, чтобы ускорить великий крах, которого так боится прусское правительство.
329
В настоящей статье Маркс использовал отдельные данные об экономическом положении Пруссии, которые Энгельс сообщил ему в письме от 14 апреля 1856 года.
330