— Вы сказали, что четыре шкатулки с унциями отправлены на борт «Актеона».
— Четыре шкатулки, да.
— И что он боится?
— Да, боится.
— А сеньор Арана ничего не сказал по этому поводу?
— Ясно, что он сказал. Сеньор министр обладает логикой такой же верной, как моя: «Мы должны хорошенько подумать и о себе, друг Гарригос! — произнес он. — Мы не причинили зла никому, напротив, мы делали столько добра, сколько могли, однако будет благоразумнее и нам уехать, как только это сделает сеньор губернатор». — И вполне логично, Мигель, и мне уехать после отъезда министра, хотя бы через Риачуэло и скрыться на острове Касахем.
— А Гарригос ответил что-нибудь?
— Его мнение было иное.
— А! Он хочет остаться?
— Нет, он пытался доказать дону Фелипе, сеньору министру, хотел я сказать, что благоразумнее не дожидаться отъезда губернатора, когда положение будет слишком опасным. Но затем они стали говорить так тихо, что я уже ничего более не мог слышать.
— Однако, в другой раз вы постарайтесь навострить ваши уши.
— Ты сердишься на меня, мой дорогой и уважаемый Мигель?
— Нет, сеньор, но раз я даю вам известные гарантии для настоящего и будущего, то хочу, чтобы вы служили разумно и с большей пользой.
— По мере возможности я буду это делать, Мигель! Ты уверен, что я не подвергаюсь теперь никакой опасности?
— Да, уверен.
— Луис долго останется здесь?
— Уверены ли вы в Николасе?
— Как в самом себе: она ненавидит всех этих людей с тех пор, как они убили ее сына, ее доброго, нежного, любящего сына, как только она догадалась, что Луис скрывается, она стала служить ему с еще большей заботой, внимательностью, пунктуальностью, с еще большей…
— Пойдем к Луису, сеньор дон Кандидо!
— Идем, мой дорогой и уважаемый Мигель. Он в моем кабинете.
— Да, но вы проводите меня только до дверей. Я врач души моего друга, а вы знаете, что врачи обыкновенно говорят наедине с пациентами.
— Ах, Мигель!
— Что такое, сеньор?
— Ничего, входи. Пройди вперед. Я пойду в гостиную! — отвечал дон Кандидо, оставляя Мигеля.
— Здравствуй, мой дорогой Луис, — проговорил молодой человек, входя в комнату своего друга, который лениво сидел в старом кресле, опираясь локтями на стол.
— Я думал, что не увижу тебя в этой скверной тюрьме, где не имею известий ни о ком! — отвечал дон Луис недовольным тоном.
— Хорошо, мы начинаем с упреков?
— Я думаю, что прав: теперь десять часов утра.
— Правда, десять часов.
— Эрмоса?
— Она совершенно здорова, благодаря Богу, но не тебе, который делает все, чтобы причинить ей неприятности.
— Я?
— Вот доказательство этого! — сказал дон Мигель, указывая ему на разбросанные листы бумаги, на которых имя доньи Эрмосы было написано более сотни раз вдоль, вкось и поперек.
— Ах! — сказал, краснея, дон Луис и попытался спрятать бумаги.
— Нет, — возразил молодой человек, беря у дона Луиса из рук бумаги и бросая их в огонь. — Вот что следует сделать с ними!
— Я согласен с тобой, — произнес дон Луис, — но теперь я немедленно хочу вернуться в Барракас.
— Я понимаю это желание.
— Я исполню его.
— На этот раз, нет.
— Кто же мне помешает?
— Я!
— О, кабальеро, это значит слишком злоупотреблять дружбой!
— Если вы так думаете, сеньор Бельграно, то ничего нет проще…
— Что?
— Вы можете, когда вам угодно вернуться в Барракас, только я должен вас предупредить, что, когда вы прибудете туда, моей кузины там уже не будет.
— Мигель, ради Бога, не делай меня еще более несчастным, чем я уже есть на самом деле, я не знаю, что говорю!
— Хорошо, теперь, когда ты становишься благоразумным, будем продолжать. Послушай, что произошло.
Дон Мигель рассказал своему другу о событиях предшествующей ночи, не забывая и вторжение генерала Л аваля.
— Правда, я не могу вернуться в Барракас, не компрометируя ее! — проговорил с отчаянием дон Луис.
— Ты говоришь как разумный человек, Луис. Сейчас единственное средство спасти Эрмосу — это держаться тебе подальше от Росаса, так как, предполагая даже, что я смогу освободить ее от доносов масоркерос или от жестоких мер тирана, от нее самой я не смогу ее спасти, если она будет знать, что ты подвергаешься опасности.
— Что же делать, Мигель, что делать?
Отказаться видеть ее в течение нескольких дней.
— Невозможно!
— Иначе ты погубишь ее.
— Я?
— Ты!
— О! Я же не могу.
— Тогда ты не любишь ее!
— Я не люблю ее! — вскричал он, негодующим голосом. — О, Боже мой, Боже мой! — И дон Луис закрыл свое лицо руками.
Наступило молчание.
Наконец, дон Луис поднял голову.
— Довольно унывать! — вскричал он, тряхнув головой. — Что по-твоему я должен делать, Мигель? — прибавил он спокойным тоном.
— Прожить несколько дней, не видя Эрмосы.
— Пусть будет так.
— Если политические события сложатся так, как мы желаем, тогда говорить нечего.
— Конечно.
— Если, наоборот, они будут для нас неблагоприятны, тогда ты эмигрируешь.
— Один?
— Нет, не один.
— Эрмоса будет меня сопровождать? Ты думаешь, что она согласиться последовать за мной?
— Я в этом уверен, и не только она, но и некоторые другие твои знакомые.
— Ты прав, Мигель, уедем за границу; воздух нашего отечества губителен для нас.
— Несмотря на это, тебе все же надо дышать им до тех пор, пока все не кончится так или иначе.
— Но если это будет продолжаться долгое?
— Это невозможно.
— Однако может случиться задержка в операциях Лава-ля, и тогда…
— Тогда все будет потеряно, малейшее промедление погубит Лаваля.
— Но нет, мой друг, еще не все будет потеряно, впрочем, Лаваль придет, может быть, дня через два или три.
— Я знаю, что многие разделяют эту надежду, но у меня ее, нет и я имею на это тысячу причин, поверь мне, все зависит от случая.
— Если предположить, что война затянется, то как же я буду жить без Эрмосы?
— Ты увидишься с нею, но не в Барракасе.
— Могу я войти на одну минуту, мои дорогие и уважаемые ученики? — спросил дон Кандидо, просовывая верхушку своего белого колпака в дверь.
— Войдите, мой дорогой и уважаемый учитель! — отвечал дон Мигель.
— Новость, Мигель, событие, такая вещь…
— Сделайте милость, скажите все сразу, сеньор дон Кандидо.
— Вот в чем дело! Я прогуливался под навесом, так как это облегчает мою головную боль, от которой я сейчас страдаю, прогуливался и прикладывал апельсинные корки: надо вам сказать, что апельсинные корки, приклеенные к вискам, сообщают моему организму способность…
— Излечивать вас, делая других больными. В чем же дело? — нетерпеливо вскричал молодой человек.
— Я подхожу к сути дела.
— Подходите сразу, во имя всех святых!
— Подхожу, пылкая голова! Итак, я сказал уже, что прогуливался под навесом, как вдруг услышал, что кто-то остановился у дверей. Беспокойный, нерешительный, встревоженный я подошел и спросил, кто там. Я был уверен в правдивости ответа и потому отворил дверь. Как ты думаешь, кто это был, Мигель?
— Не знаю, но хотел бы, чтобы это был дьявол!
— Нет, это был не дьявол, нет! Это был Тонильо, твой любящий, верный Тон…
— Тонильо здесь?
— Да, под навесом. Он говорит, что хочет видеть тебя.
— Кончите ли вы, тысячу чертей? — вскричал дон Мигель, бросаясь вон из кабинета.
— Что за характер! Послушай, Луис, ты кажешься мне более разумным, необходимо, чтобы…
— Сеньор, будьте любезны, оставьте меня в покое!
— Ay! Malo![46] Ты таков же, как и твой друг. На что рассчитываете вы, безумные молодые люди, когда вы бешено несетесь по бурной стремнине?
— Мы рассчитываем на то, что вы оставите нас на минуту одних, сеньор дон Кандидо! — отвечал дон Мигель, входя в кабинет.
— Нам угрожает какая-нибудь опасность? — боязливо спросил профессор.