Паника в Шотландии, естественно, отозвалась на Английском банке; из его подвалов для пересылки в Шотландию были взяты 11 ноября 300000 ф. ст., а 12 ноября — от 600000 до 700000 фунтов стерлингов. Кроме того были изъяты также другие суммы для ирландских банков и затребованы обратно крупные вклады провинциальных английских банков, так что банковский департамент Английского банка очутился на краю банкротства. Возможно, что для двух вышеназванных шотландских банков всеобщий кризис послужил только поводом для того, чтобы приличным образом сойти со сцены, ибо они уже давно сгнили до самой сердцевины. Все же остается фактом, что хваленая шотландская банковская система, выдержавшая ураганы, которые смели английские и ирландские банки в 1825–1826 гг., в 1836–1837 гг. и в 1847 г., впервые с тех пор, как действует закон Пиля об Английском банке, навязанный Шотландии в 1845 г., столкнулась с массовым изъятием вкладов; что впервые в шотландских банках раздался крик: «золота вместо бумаги!»; и что впервые в Эдинбурге отказывались принимать даже банкноты Английского банка. Идея защитников закона Пиля, которые думали, что если закон и не сможет предотвратить денежные кризисы вообще, то сможет, по крайней мере, обеспечить размен находящихся в обращении банкнот, — эта идея оказалась теперь несостоятельной; держатели банкнот разделили участь вкладчиков.
Что касается общего состояния британских промышленных округов, то его лучше всего рисуют следующие две выдержки — одна из манчестерского торгового циркуляра, напечатанного в «Economist», и другая — из частного письма из Маклсфилда, опубликованного в лондонской «Free Press»[260]. Манчестерский циркуляр дает сравнительное обозрение торговли хлопком за последние пять лет и затем продолжает:
«В течение этой недели цены день за днем падали все более и более стремительно. Для многих сортов нельзя указать цены, так как не было возможности найти на них покупателя; и вообще, даже там, где цены указаны, они определяются скорее положением или опасениями владельца, чем фактическим спросом. Текущего спроса вообще нет. Внутренний рынок накопил больше запасов, чем можно надеяться сбыть, судя по перспективам ближайшей зимы». (О том, что внешние рынки переполнены товарами, циркуляр, конечно, умалчивает.) «Сокращенная рабочая неделя введена теперь везде по необходимости; применение ее охватило в настоящее время свыше одной пятой всего производства. Возражений против применения ее в дальнейшем с каждым днем слышится все меньше, и в настоящее время обсуждается вопрос о том, не лучше ли будет вовсе закрыть фабрики на некоторое время».
Маклсфилдский корреспондент сообщает:
«По крайней мере 5000 квалифицированных ремесленников с семьями, которые, вставши утром, не знают, где раздобыть еды, чтобы нарушить свой вынужденный пост, обратились за помощью в попечительство о бедных, и так как они относятся к категории физически крепких пауперов, то они стоят перед выбором либо идти бить камни за 4 пенса в день, либо идти в работный дом, где с ними обращаются как с арестантами и где нездоровая и скудная пища подается им через отверстие в стене; что же касается разбивания камней, то для людей, привыкших обращаться только с тончайшими материалами, именно с шелком, такое предложение равносильно отказу в помощи».
Английские авторы видят в нынешнем кризисе в Англии, сравнительно с кризисом 1847 г., то преимущество, что он не открывает широкого поля для спекуляции, например, железнодорожными акциями, которая поглощала бы капиталы. Но это далеко не так. Дело в том, что англичане приняли большое участие в спекуляциях за границей как на европейском континенте, так и в Америке; на родине же их избыточный капитал вложен преимущественно в фабричные предприятия, так что нынешнее потрясение более чем когда-либо прежде носит характер промышленного кризиса и поэтому поражает самые корни национального благосостояния.
260