Мы не верим в сколько-нибудь искренний и длительный союз между британским торизмом и французским бонапартизмом.
Против этого восстают внутренние побуждения, традиции и стремления обеих сторон. Мы не считаем возможным, чтобы новый кабинет вновь вернулся к пальмерстоновскому биллю о заговорах и стал настаивать на его проведении, о чем с такой уверенностью говорят парижские газеты. Если он это и сделает, то не раньше, чем даст ответ Валевскому и де Морни в духе Питта и Каслри. При всех своих недостатках торизм должен сперва изменить свою природу, прежде чем он согласится изменять законы Англии по указке Бонапарта.
Впрочем, предположение о том, что в недалеком будущем между обоими правительствами произойдет разрыв, не умаляет значения недавно принятого решения. По нашему мнению, наиболее важной стороной этого решения является то, что оно перед лицом Европы провозглашает, что Британия перестала играть роль подручного императорской Франции. Так это воспринято в Брюсселе, в Турине и даже в Вене; так же это будет скоро воспринято в Берлине, Мадриде и Санкт-Петербурге. Англия, которая так долго была тюремщиком первого Наполеона, демонстративно отказалась играть дальше роль приспешника при его наследнике[311].
Написано К. Марксом 26 февраля 1858 г.
Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5272, 15 марта 1858 г. в качестве передовой
Печатается по тексту газеты
Перевод с английского
К. МАРКС
ЗНАМЕНИЯ ВРЕМЕНИ
Париж, 11 марта 1858 г.
В ночь на субботу 6 марта произошел небольшой республиканский мятеж в Шалоне на Соне; в ночь на среду 10 марта состоялось собрание заговорщиков в этом городе; начиная с 24 февраля, то есть с десятой годовщины февральской революции, производятся массовые аресты, столь напоминающие по своему характеру алжирские облавы[312], что во Франции, как заявляет лондонский «Punch», скоро останутся только два класса: заключенные и тюремщики; появился полуофициальный памфлет «Наполеон III и Англия»[313], и одновременно в «Moniteur» напечатаны выдержки из переписки Наполеона I; наконец, половина парижан озабочена тем, чтобы обеспечить себе место на казни Орсини, которая до сих пор откладывалась. Относительно заключительного блюда в этом императорском меню следует заметить, что, благодаря стечению обстоятельств, которые мало кому известны, вопрос о том, чтобы Орсини «был отправлен к праотцам», как цинично выражаются кокни [лондонские обыватели. Ред.], принял в еще большей степени роковой оборот, чем даже казнь участников бунта в Бюзансе при Луи-Филиппе[314]. Тогда буря народного негодования разыгралась потому, что это кровавое дело, — хотя оно было осуществлено посредством суда, в соответствии со всеми формальностями французского закона, — обнажило самые отвратительные черты лицемерного царствования Луи-Филиппа. Герцогу Пралену был прописан вместо лекарства яд, дабы он мог избежать позорной смерти обычного уголовного преступника[315], между тем как emeutiers [участники бунта. Ред.], полумертвые от истощения крестьяне, совершившие убийство непредумышленно, под влиянием голода, во время стычки, вызванной увозом зерна, были безжалостно переданы в руки палача. Напротив, Орсини мужественно признал свое участие в покушении и всю ответственность взял на себя. Он был осужден на основании закона, и какую бы симпатию ни питали к нему массы парижского населения, участь его сама по себе не содержит чего-либо, особенно дискредитирующего Вторую империю. Однако если принять во внимание ряд обстоятельств, сопровождающих это дело, то оно представится в совершенно ином виде. На протяжении всей судебной процедуры любопытство Парижа было возбуждено необычным ведением ее, не имеющим прецедентов в летописях политических процессов Франции.
311
Далее следуют абзацы, добавленные редакцией «New-York Daily Tribune»: «Благодаря этому все столицы Европы вздохнули свободнее; каждый либерал чувствует уверенность в том, что день, когда победоносно поднимется народ, теперь гораздо ближе, нежели месяц тому назад. В подтверждение мы процитируем одно место из речи выдающегося оратора Англии и одного из ее наиболее многообещающих государственных деятелей, долгое время бывшего близким другом сэра Роберта Пиля, — г-на Гладстона, представителя Оксфордского университета; во время длительных прений, в результате которых Пальмерстон был свергнут, Гладстон сказал:
«Наше время — тяжелое время для свободы. Мы живем в XIX веке. Мы толкуем о прогрессе; мы верим, что идем вперед; однако наблюдательный человек, следивший за европейскими событиями последних лет, не может не заметить, что хотя движение и существует, но это — движение по нисходящей линии и вспять. Есть немного мест, где еще существуют и процветают учреждения, вызывающие наше сочувствие. Но это — второстепенные места, можно сказать, настоящие захолустья Европы в отношении их материального значения, хотя я уверен, что их моральное значение обеспечит им долгое процветание и благоденствие. Однако в настоящее время, более чем когда-либо, ответственность ложится на Англию; и уж если она ложится на Англию, на ее принципы, на ее законы, на ее правителей, то я заявляю, что любой законодательный акт, утвержденный данной палатой общин, этим главным оплотом свободы — акт, который будет пытаться установить моральную солидарность между нами и теми, кто стремится укрепить свое положение репрессиями, — нанесет удар и поставит в трудное положение священное дело свободы во всех странах мира. (Бурные аплодисменты.)»
Заметьте, что лорд Дерби настойчиво просил г-на Гладстона принять очень высокий пост в своем кабинете и что в недавнем прошлом не было премьера и едва ли окажется таковой в ближайшем будущем, который не был бы рад разделить с Гладстоном самую серьезную ответственность».
312
Имеются в виду зверства французских колонизаторов в отношении арабских племен в период захватнической войны Франции в Алжире (см. примечание 110).
313
«L'Empereur Napoleon III et l'Angleterre». Paris, 1858 («Император Наполеон III и Англия». Париж, 1858). Памфлет был написан Л. Э. Ла Героньером и издан анонимно.
314
Речь идет об имевшей место в начале 1847 г. в г. Бюзансе (Центральная Франция, департамент Эндр) расправе правительственных войск с голодающими рабочими (жителями окрестных деревень), совершившими нападение на продовольственные склады, которые принадлежали спекулянтам. События в Бюзансе вызвали жестокие правительственные репрессии: несколько непосредственных участников событий были казнены, многие другие приговорены к каторге.
315
В августе 1847 г. маршал Франции герцог Прален убил свою жену. Это преступление высокопоставленного лица вызвало возмущение широких кругов французского общества. Внезапная смерть герцога через несколько дней после похорон жены рассматривалась французской прессой как самоубийство.