Написано К. Марксом 15 марта 1859 г.
Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5598, 31 марта 1859 г.
Печатается по тексту газеты
Перевод с английского
К. МАРКС
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПАРАЛЛЕЛЬ
Когда Луи-Наполеон в своем стремлении превзойти менее удачливого венецианского дожа Марино Фальеро добрался до трона с помощью клятвопреступления и измены, ночного заговора и арестов в постелях тех членов собрания, которых нельзя было подкупить, опираясь на огромную военную силу, выведенную на улицы Парижа, царствующие государи и аристократия Европы, крупные землевладельцы, промышленники, рантье и биржевые дельцы, почти все без исключения, ликовали по поводу его успеха, словно это был их собственный успех. «За преступления отвечает он», — в один голос говорили они, самодовольно хихикая, — «а плоды их принадлежат нам. Луи-Наполеон царствует в Тюильри, мы же еще более надежно и самовластно царствуем в наших владениях, на фабриках, на бирже и в наших конторах. Долой социализм! Vive L'Empereur!» {Да здравствует император! Ред.}.
Удачливый узурпатор пустил в ход все свое искусство, чтобы вслед за военщиной привлечь под свое знамя богачей и власть имущих, скопидомов и спекулянтов. «Империя — это мир», — восклицал он, и миллионеры почти боготворили его. «Наш дражайший сын во Иисусе Христе» — любовно называл его римский папа; а римско-католическое духовенство (pro tempore {пока что, временно. Ред.}) приветствовало его, всячески выражая свое доверие и преданность. Поднимались курсы ценных бумаг; появились на свет и расцвели банки Credit Mobilier; одним росчерком пера наживались миллионы на новых железных дорогах, на новой торговле рабами и на новых, самых разнообразных спекуляциях. Повернувшись спиной к прошлому, британская аристократия восторженно приветствовала нового Бонапарта и заискивала перед ним. Он нанес семейный визит королеве Виктории[175], лондонское Сити устроило в честь его празднество, парижская и лондонская биржи чокнулись друг с другом; в среде апостолов биржевой спекуляции раздавались всеобщие поздравления, все обменивались рукопожатиями и питали уверенность, что золотой телец, наконец, превращен в настоящего бога, а его Аароном стал новый французский самодержец.
Прошло семь лет, и все изменилось. Наполеон III произнес слово, которое никогда нельзя будет взять назад или забыть. Независимо от того, сам ли он мчится навстречу своей судьбе столь же легкомысленно, как его предшественник в Испании и России, или всеобщий негодующий ропот царствующих особ и буржуазии Европы вынуждает его на временное подчинение их воле, — чары развеяны навсегда. Уже давно все они знали, что он негодяй, но они воображали, что он негодяй услужливый, податливый, послушный и способный к благодарности; теперь же они видят свою ошибку и раскаиваются в ней. Он все время использовал их в своих интересах, между тем как они воображали, что они используют его. Он любит их точь-в-точь, как любит свой обед и свое вино. До сих пор они служили ему известным образом; теперь они должны служить ему иначе или должны быть готовыми встретить его месть. Если и впредь «империя — это мир», то это мир на Минчо или на Дунае, мир с его императорскими орлами, победно развевающимися над По и Адидже, а то и мир на Рейне и Эльбе, это мир с железной короной на его челе[176], с Италией в качестве французской сатрапии и с Великобританией, Пруссией и Австрией в качестве простых сателлитов, вращающихся вокруг Франции и освещенных этим центральным светилом, этой новой империей Карла Великого.