Твой весь Н. Гоголь.
Обними за меня всё близкое твоему сердцу. Мой адрес: на Никитском бульваре в доме Талызина.
Максимович просит убедительно стихов для альманаха «Киевлянин»*. Хоть двух строчек.
Черновая редакция окончания письма к Жуковскому В. А., 28 февраля 1850*
Сделай с библи<ей> то же, что с евангели<ем>: всякое утро переводи по главе, и древняя Палестина, верно, предстанет тебе, как живая, еще прежде, чем доберешься до половины библии.
Друг, не гневайся, если[377] сказанного мною для тебя мало.[378] Я хотел сказать много — видит бог! Я хотел бы[379] подать тебе братски руку и быть тебе хоть на полпути вожатым.[380] Но вижу, что вожатый один и что к нему прямо нужно обратить<ся>. Он же и приведет.
Обнимаю тебя всею душою и всех милых твоему сердцу обнимаю также. Не забывай меня. И<...>
Ничего[381] о II части «Одиссеи»,[382] право, не знаю, что сказать тебе,[383] сказавши в первом письме, что за нее благодарят все, у кого еще бьется эстетическое чувство. Я всё сказал[384] о труде, который есть совершенство и <в котором> всё приведено в согласие и стройность.[385] Ничего не говорят.[386] Прекрасно, да и только! Если бы одна какая-нибудь часть выступала сильнее другой и была обработана лучше, чем третья,[387] перед друг<ой>, тогда бы еще другое дело. Но когда всё обработано с равной любовью,[388] когда и то, и другое, и третье хоро<шо>, что тут говорить?[389] Все похвалы обращаются[390] к Гомеру. Переводчик поступил так, что его не видишь.[391] Он превратился в такое прозрачное стекло, что кажется нет стекла.[392] Во II томе видно это еще ощутительнее, чем[393] в первом. Это ты знаешь и сам.
Всею душой и мыслью обнимаю тебя. Да поможет тебе творец всего прекра<сного> в душах наших!
Твой весь.
Константиновскому М. А., 28 февраля 1850*
Как вы доехали? Как нашли всё по приезде вашем во Ржев? О вас нет никаких известий, и граф Александр Петрович, и я, и все ваши вам близкие о вас беспокоятся. Дайте нам о себе одну только строчку. Я между тем, по желанью вашему, обратился к Шереметьевой* с просьбою о девочке вашей. Она была так добра, что поехала тот же час хлопотать, и привезла ответ благоприятный: ее можно поместить, привезя ее в дом Шереметьева к Варваре Сергеевне Шереметьевой*. Впрочем, вот записочка от нее самой; ее здесь же прилагаю. Уведомьте, пришлась ли по вкусу вашему сыну «Всеобщая история»* и не нужно ли вам еще каких книг? Прощайте, добрейший, близкий сердцу моему Матвей Александрович. Не позабывайте меня грешного в молитвах ваших.
Вам весь ваш признательный
Николай Гоголь.
Соллогубу В. А., 10 февраля 1849 или 2 марта 1850*
Завтра, т. е. в пятницу, около 5 часов, гр<аф> Толстой ждет вас к блинам. А с ним вместе и я.
Н. Гоголь. На обороте: Его сиятельству графу В<ладимир>у Александрови<чу> <Солло>губу.[394]
Шереметевой Н. Н., после 11 марта 1849 или 1850*
Поздравляю вас от всей души! Весьма рад буду видеть вас завтра, если только вам свободно. Весь ваш
Н. Г. На обороте: Надежде Николаевне Шереметьевой.
Шереметевой Н. Н., после 19 марта 1849 или 1850*
Благодарю вас много. Вашим советом постараюсь воспользоваться. Буду молиться, просить высокого спокойствия душевного,[395] без которого не двигнется и самая работа, а вы молитесь, чтобы я умел как следует молиться и жить. Прощайте. Христос с вами!
Искренно признательный вам
Н. Г.
Не оставляйте уведомлять о себе. На обороте: Надежде Николаевне Шереметьевой.
Булгакову А. Я., 24 марта 1850*
Несказанно обязан за письмо Жуковского, которое при сем возвращаю с чувствительнейшею благодарностью. Что общий друг наш разгневался на немцев, в том нет ничего удивительного. Но я очень рад, что немецкие стенографические протоколы франкфуртских заседаний* подействовали, как он выражается, благодетельно на низшие регионы его телесного состава и на п<· · ·> к<· · ·>. От этого у него голова становится обыкновенно светлей, и мы можем ожидать из нее выхода еще многого добра.
Ваш весь Н. Гоголь.
Константиновскому М. А., 24 марта 1850*
Медлил отсылкою к вам книг по той причине, что нигде не нашел еврейской грамматики на русском или латинском языке. Решился наконец взять на немецком, хоть, может быть, этот язык вам и не так знаком. Впрочем, мне показалось, что в лексиконе есть почти все грамматические принадлежности и объяснения. Если же нет, то вы меня уведомьте; я могу послать в Петербург, куда я уже и послал за грамматикой еврейской, некогда изданной Павским*, которой здесь в Москве нигде не отыскалось. Искренно и от всей души желаю я вам успехов в священном языке, утешаю себя мыслию, что, отыскивая какое-нибудь слово в лексиконе, вы помолитесь и обо мне, грешном, чтобы бог спас мою душу, несмотря на всю мою леность в делах спасения. Несказанно благодарю вас за уведомления о себе и о домашних. Не переставайте хотя изредка давать о себе весть. Граф и графиня посылают вам поклон.
Весь ваш Н. Гоголь.
Прокоповичу Н. Я., 29 марта 1850*
На твое письмо не отвечал в ожиданьи лучшего расположения духа. С нового года напали на меня всякого рода недуги. Всё болею и болею; климат допекает; куды убежать от него, еще не знаю; пока не решился ни на что. Рад, что ты здоров и твое семейство также. По-настоящему следует позабывать свою хандру, когда видишь, что друзья и близкие еще, слава богу, здравствуют. Впрочем, и то сказать: надобно знать честь. Мы с тобой, слава богу, перешли сорок лет и во всё это время ничего не знали, кроме хорошего, тогда как иных вся жизнь — одно страдание. Да будет же прежде всего на устах наших благодарность. Болезни приостановили мои занятия «Мертв<ыми> душам<и>», которые пошли было хорошо. Может быть, болезнь, а может быть, и то, что как поглядишь, какие глупые настают читатели, какие бестолковые ценители, какое отсутствие вкуса... просто не подымаются руки. Странное дело, хоть и знаешь, что труд твой не для какого-нибудь переходного современной минуты,[396] а все-таки современное неустройство отнимает нужное для него спокойствие. Уведоми меня о себе. Всё же и в твоей жизни, как дни ее, по-видимому, ни похожи один на другой, случится что-нибудь не ежедневное: или прочтется что-нибудь, или услышится, или само собой, как подарок с неба, почувствуется такая минута, что хотел бы благодарить за нее долго и быть вечно свежим и новым в своей благодарности. Адресуй по-прежнему: в дом Талызина на Никитском булеваре. Супругу и деток обними.
377