«Желаю здравствовать, милостивый государь!» проговорил он, увидевши Ивана Федоровича.
Иван Федорович безмолвно[1093] поклонился.[1094]
«А позвольте узнать, с кем имею честь говорить?» продолжал толстый приезжий.
При таком вопросе Иван Федорович[1095] невольно поднялся с места и стал на вытяжку, что обыкновенно он делывал [перед] полковником:[1096] «Отставной порутчик Иван Федорович Шпонька», отвечал он.
«А смею ли спросить, в какие места[1097] изволите ехать?»
«В собственный хутор Копонивку».
«Копонивку?» продолжал строгий допросчик. «Позвольте, милостивый государь, позвольте», говорил он, подступая к нему... <?>, размахивая руками, как будто бы кто-нибудь его не допускал или он продирался сквозь толпу и, приблизившись, принял Ивана Федоровича[1098] в объятия и облобызал сначала в правую, потом в левую и потом снова в правую щеку. И губы Ивана Федоровича[1099] приняли большие щеки незнакомца за подушку: «Позвольте, милостивый государь, познакомиться,» продолжал толстяк: «я — помещик того же Гадячского уезда и ваш сосед, живу от хутора[1100] вашего Копонивки не более пяти верст в селе Хортыще, а [имя мое и] фамилия моя — Григорий Григорьевич Шлепковский. Непременно, непременно,[1101] милостивый государь, и знать вас не хочу, если не приедете в гости в село Хортыще. Я теперь по надобности спешу. А что это? Куда ты это ставишь?» продолжал он громким голосом, обращаясь к вошедшему своему лакею,[1102] мальчику в козацкой свитке с заплатанными локтями, с недоумевающей миною ставившему на стол узлы и ящики, — и голос Григория Григорье<вича> незаметно делался грознее и грознее. «Разве я это сюда велел ставить, любезный? Разве я это сюда говорил тебе ставить, подлец? Разве я не говорил тебе наперед разогреть[1103] курицу, мошенник? Пошел!» вскрикнул он наконец, притопнув ногою. «Постой![1104] Пакостная рожа! Где погребец с штофиками? Иван Федорович», говорил он, наливая в рюмку настойку: «Прошу покорно лекарственной!»
«Ей-богу, я не могу... Я уже имел случай... » проговорил Иван Федорович с запинкою.
«Я слушать не хочу, милостивый государь», возвысил голос помещик: «и слушать не хочу.[1105] С места не сойду, покамест не выкушаете».
Иван Федорович, увидевши, что ничем нельзя отвязаться от гостеприимного угощения, выпил.
«Это курица, милостивый государь», продолжал толстый Григорий Григорьевич, разрезывая ее ножом в деревянном ящике. «Надобно вам сказать, что повариха моя Явдоха иногда любит куликнуть и от этого часто пересушивает. Ей, хлопче», тут оборотился он к мальчику в козацкой свитке, при<нес>шему перину и подушки: «постели мне посереди хаты. Смотри же,[1106] сена[1107] наклади повыше под п<од>ушку. Да высмокни у бабы из мычки клочок пеньки заткнуть мне уши на ночь. Надобно вам знать, милостивый государь, что я имею обыкновен<ие> затыкать на ночь уши с того проклятого случая,[1108] когда[1109] в одной корчме в России залез мне в левое ухо таракан. Проклятые кацапы, как <я> после узнал, едят даже щи с тараканами. Невозможно описать, что происходило со мною: в ухе так и лоскочет так и [крутится] — ну хоть на стену. Мне помогла уже в наших местах простая старуха, и чем бы вы полагали? просто зашептыванием. Что вы скажете, милостивый государь, о лекарях? Я думаю, что они просто морочат и дурачат нас:[1110] иная старуха в двадцать раз лучше знает всех этих лекарей<?>».
«Действительно, вы изволите[1111] говорить совершенную правду. Иная точно бывает»... произнес Иван Федорович, как бы не прибирая даже приличного слова. [Не мешает, правда,] вообще сказать, — он[1112] никогда не был слишком щедр на слова. Может быть, это происходило от желания выразиться красивее,[1113] а может быть, и от всегдашней робости.[1114]
«Хорошенько, хорошенько перетряси сено», говорил Григорий Григорьевич своему лакею: «тут сено такое гадкое, что того и гляди как-нибудь попадет сучок. Позвольте, милостивый государь, пожелать спокойной ночи. Завтра уже не увидимся: я выезжаю до зари. Ваш жид[1115] будет зашабашовать, потому что завтра суббота, а потому вам нечего вставать рано. Не забудьте же моей просьбы. И знать вас не хочу, когда не приеде<те> к нам».
Тут камердинер Григория Григорьевича снял с него сюртук и сапоги и напялил[1116] вместо того халат и Григорий Григорьевич повалился на постель[1117] и казалось огромная перина легла на другую.
«Ей, хлопче, куда же ты, подлец? Поди сюда, поправь мне одеяло! Ей, хлопче, подмости <1 нрзб.> под голову сена![1118] Да что коней уже поил<и>? Еще сена![1119] сюда, под этот бок! Да поправь, подлец, хорошенько одея<ло>! Вот так, еще! Ох!» Тут Григорий Григорьевич вздохнул раз, два[1120] и пустил страшный носовой свист по всей комнате, всхрапывая по временам так, что дремавшая на лежанке[1121] старуха пробуждал<ась>, вдруг смотрела в оба глаза во все стороны и[1122] поуспокоившись засыпала сно<ва>.
На другой день, когда проснулся Иван Федорович, уже толстого помещика не было. Это было одно только происшествие, случившееся с ним на дороге. На третий день после этого уже приближался к своему[1123] небольшому хуторку. И вдруг [Иван Федорович] почувствовал, что сердце сильно забилось,[1124] когда выглянула,[1125] махая крыльями, ветряная мельница и, по мере того, как жид гнал своих кляч[1126] на гору, показывался внизу ряд верб; сквозь них, как будто живая ртуть, блестел пруд. Кибитка взъехала на греблю, и Иван Федорович увидел тот же самый старинный домик, покрытый очеретом, те же самые яблони и вишни, по которым он когда-то украдкою лазил. Только что взъехал он во двор, как сбежались со всех сторон собаки всех сортов: бурые, черные, серые, пегие; некоторые с лаем падали под ноги лошадям, другие бежа<ли> сзади, заметив, что ось вымазана салом; один, стоя, возле кухни и накрыв лапою кость, заливался во всё горло, другой лаял издали и бегал взад и вперед, помахивая хвостом,[1127] как бы приговаривая: «Посмотрите, какой я прекрасный молодой человек!» Мальчишки в зап<а>чканных рубашках бежали глядеть. Сама свинья, прохаживавшаяся по двору с шестнадцатью поросен<ками>, подняла вверх с испытующим видом свое рыло и хрюкнула громче обыкновенного. По двору... <?> лежало<?> множество ряден с пшеницею, с просом, с ячменем, сушившихся на солнце. На крыше тоже немало[1128] сушилось разного рода трав. Иван Федорович так был занят рассматриванием всего, что очнулся тогда только, <когда> пегая одна собака укусила слазившего с козел жида за икру. Сбежавшаяся дворня, состоявшая из ключницы, поварихи, двух девок в шерстяных исподницах,[1129] после первых восклицаний: Оцеж панич наш! объявила, что тетушка была в огороде вместе с девкою Палашкою и кучером Омельком,[1130] исправлявшим также[1131] должности[1132] огородника и сторожа. Но тетушка, которая еще[1133] издали увидела рогожаную кибитку, была уже здесь. Иван Федорович изумил<ся>, когда она почти подняла его на руках, между тем как в письмах твердила ему о своей старости и болезни.
1113
1120