«Матушка, ведь вас никто не просит», произнес Григорий Григорьевич, будьте уверены, что гость сам знает, что ему взять. Иван Федорович, возьмите крылушко, вон другое с пупком. Да что же вы так мало взяли? Возьмите стегнушко? Ты что разинул рот с блюдом? Проси! Становись, подлец, на колени! Говори сейчас: «Иван Федорович, возьмите стегнушко».
«Иван Федорович, возьмите стегнушко!» проревел, став на колени, официант с блюдом.
«Гм! что это за индейка!» сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебреженья, оборотившись к своему соседу. «Такие ли должны быть индейки?[1182] Сами бы вы увидели у меня индеек![1183] Я вас уверяю, что жиру в одной больше, чем в десятке таких, как эта. Верите ли, государь, что даже противно смотреть, когда ходят они у меня по двору, так жирны!»
«Иван Иванович! Ты лжешь»,[1184] произнес Григорий Григорьевич, вслушиваясь в его речи.
«Я вам скажу», продолжал всё также своему соседу Иван Иванович, показывая[1185] вид, [что] он не слышит слов Григория Григорьевича: «что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по 50 копеек за штуку. И то еще не хотел брать».
«Иван Иванович, я тебе говорю, что ты лжешь», произнес для лучшей ясности Григорий Григорьевич по складам и громче прежнего.[1186]
Но Иван Иванович[1187] притворился,[1188] показывая вид, будто это совершенно не к нему относилось, продолжая также, но только гораздо тише: «именно, государь мой, не хотел брать. В Гадяче ни одного помещика... »
«Иван Иванович, ведь ты глуп и больше ничего», громко сказал Григорий Григорьевич. «Ведь Иван Федорович знает всё это лучше тебя и верно не поверит тебе».
Тут Иван Иванович совершенно обиделся, замолчал и принялся убирать индейку,[1189] несмотря на то, что она не так была жирна, как те, на которые противно смотреть.
Стук ножей, ложек и тарелок замял на время разговор; одно только высмактывание Григорием Григорьевичем мозгу из кости, казалось, заглушало всё.
«Читали ли вы», спросил Иван Иванович[1190] после некоторого молчания [своего соседа], высовывая, голову из своей брички к Ивану <Федоровичу>: «книгу Путешествие Коробейникова ко святым местам? Истинное услаждение души и сердца! Теперь таких книг не печатают. Очень сожалею, что не посмотрел которого году».
Иван Федорович, услышавши, что дело идет до книг, прилежно начал набирать себе соусу. «Истинно удивительно, государь мой, как подумать, что простой мещанин прошел все места эти более трех тысяч верст, государь мой, более трех тысяч верст! Подлинно, его сам господь сподобил побывать в Палестине и Иерусалиме».
«Так вы говорите, что он», сказал Иван Федорович: «то есть[1191] был и в Иерусалиме?»
«О чем вы говорите, Иван Федорович?» произнес с конца стола Григорий Григорьевич.
«Я, то есть, име<л> случай заметить, что какие есть на свете далекие страны», сказал Иван Федорович,[1192] будучи сердечно доволен собою, что выговорил такую длинную и трудную фразу.
«Не верьте ему, Иван Федорович», сказал Григорий Григорьевич, не вслушиваясь хорошенько: «всё врет».
Между тем обед кончился. Григорий Григорьевич отправился в свою комнату, а[1193] <гости> пошли вместе с старушкою хозяйкою и барышнями в гостиную, где тот стол, на котором оставили они, выходя обедать, водку, как бы превращением каким[1194] покрылся блюдечками <с> вареньем разных[1195] сортов, арбузами, вишнями, дынями. Отсутствие Григория Григорьевича заметно было во всем. Хозяйка сделалась словоохотнее и открывала сама, без просьбы, множество секретов насчет делания пастилы и сушеных груш, даже барышни стали говорить.[1196] Но белокурая, которая казалась моложе шестью годами своей сестры и которой по виду было около двадцати пяти лет, была молчаливее. Но более всех говорил и действовал Иван Иванович. Будучи[1197] уверен, что его теперь никто не собьет и не смешает, он говорил и об огурцах, и о посеве картофеля, и о том, какие в старину были разумные люди, куда против теперешних, и о том, как всё, чем дальше, умнеет и доходит к выдумыванию мудрейших вещей. Словом, это был один из числа тех людей, которые к величайшему удовольствию любят позаняться услаждающим душу разговором[1198] и будут говорить обо всем, об чем только можно говорить. Если разговор касался важных и благочестивых предметов, то Иван Иванович вздыхал после каждого сл<ова>, кивая слегка головою.[1199] Ежели до хозяйственных — то высовывал голов<у> из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушовый квас, как велики те дыни, об которых он говорил и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору. Наконец, с великим трудом, уже к вечеру, удалось Ивану Федоровичу распрощаться[1200] и, несмотря на свою сговорчивость <и> на то, что его насильно оставляли ночевать, он устоял-таки в своем желании ехать и уехал.
«Ну, что, выманил у старого греходея запись?» с таким вопросом встретила Ивана Федоровича тетушка, которая с[1201] нетерпением дожидалась его уже несколько часов на крыльце и выбежала принять[1202] его еще за двором.
«Нет, тетушка. У Григория Григорьевича нет никакой записи».
«И ты поверил ему? Врет он, проклятый. Когда-нибудь попаду, поколочу его собственными руками. О, я ему поспущу жиру! Впрочем, нужно наперед поговорить с нашим подсудком, нельзя <ли> судом с него стребовать... Но не об этом теперь дело. Ну, что ж обед был хороший?»
«Очень. Да, весьма, тетушка».
«Ну, какие ж были кушанья, расскажи! Старуха-то, я знаю, мастерица присматривать за кухней».
«Сырники были со сметаною. Соус с голубями, очень».
«А индейка с сливами была?» спросила тетушка потому, что была большая искусница приготовлять сама это блюдо.
«Была и индейка... Весьма красивые барышни,[1203] сестрица Григория Григорьевича! Особенно белокурая».
«А!» сказала тетушка и посмотрела пристально на Ивана Федоровича, который, покраснев, потупил глаза в землю. Новая мысль быстро промелькнула в ее голове. «Ну, что ж?» Живо: «Какие у ней брови?» (не мешает заметить, что тетушка всегда поставляла первую красоту женщины в бровях).
«Брови, тетушка, совершенно-с такие, какие, вы рассказывали, в молодости были у вас. И веснушки небольшие по лицу». — «А», сказала тетушка, будучи довольна замечанием Ивана Федоровича, который, однако ж,[1204] и не думал этим сказать комплимента.
«Каков<о> же на ней было платье? Хотя впрямь теперь уже трудно найти такие плотные материи, какая вот хоть бы, например, у меня на этом капоте. Но не об этом дело. Ну что ж? Ты говорил о чем-нибудь с нею?»