«Как, тетушка!» вскричал, испугавшись Иван Федорович. «Как жена! Нет-с, тетушка, сделайте милость... Вы меня совершенно в стыд приводите. Я еще никогда не был женат... Я совершенно не знаю, что с нею делать!»
«Узнаешь, Иван Федорович, узнаешь!» промолвила, улыбаясь, тетушка и подумала про себя: куда ж! ще зовсим молода дытына, ничего не знает. «Да, Иван Федорович», продолжала она вслух: «лучшей жены тебе нельзя сыскать, как Марья Григорьевна. Тебе уже она притом очень понравилась. Мы уже насчет этого мно<го> переговорили со старухою. Она очень[1224] рада видеть тебя своим зятем. Еще неизвестно, правда, что скажет этот лиходей, Григор<ий> Григорьевич, но мы не посмотрим <на н>его. Пусть только он вздумает не отдавать приданого, мы его судом... » В это время бричка взъехала во двор и древние клячи ожили, чуя стой<ло>. «Слушай, Омелько, коням [дай] прежде отдохнуть хорошенько: они лошади горячие,[1225] а не пои тотчас распрягши». «Ну, Иван Федорович», сказала, вылезая, тетушка. «Я советую тебе хорошенько подумать об этом. Мне еще нужно забежать в кухню: я позабыла[1226] Солохе заказать ужин, а она, бестия, я думаю, и не подумала об этом... »
Но Иван Федорович стоял, как будто громом оглушенный. Правда, Марья Григорьевна очень недурная барышня, но жениться!.. Это казалось ему так странно, так чудно, что он не мог <подумать> без страха. Жить с женою![1227] Непонятно, точно, когда ну[1228] он не один будет в своей комнате, но их[1229] должно быть ведь двое! Холодный пот проступал на лице его.[1230] Долго не мог он заснуть, уложившись довольно рано в свою постель. Наконец, сон, этот всеобщий успокоитель, посетил его. Но какой сон! Еще несвязнее сновидений он никогда не видывал. То снилось ему, что<?> вкруг него всё шумит, вертится. А он бежит, бежит, не чувствуя под собой ног, вот уже[1231] выбивается из сил, вдруг слышит, кто-то хватает его за ухо. «Ай! кто это?» — «Это я, твоя жена!» с шумом говорит ему какой-то голос. И он вдруг пробуждается. То представлялось ему, что он уже женат, что всё в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно: он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее птичье лицо, оборачивается и видит другую жену тоже с птичьим лицом. Поворотился[1232] в друг<ую> сторону — стоит третья жена. Назад — еще одна жена. Тут он бросил<ся> бежать в сад, но в саду жарко.[1233] Он снял шляпу, видит и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком и в кармане[1234] жена; вынул из уха хлопчатую бумагу — и там сидит жена... То вдруг он прыгал на одной ноге. А тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: «Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек». Он посмотрел на нее, но тетушка — уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тянет веревкой на колокольню. «Кто это тащит меня?» жалобно проговорил Иван Иванович. «Это я, жена твоя, тащу тебя, потому, что ты колокол». — «Нет, я не колокол, а Иван Федорович!» кричал он. «Да, ты колокол», говорил, проходя[1235] полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена — это вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя. Что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. «Какой прикажете материи?» говорит купец. «Вы возьмите жены. Это самая модная материя, очень добротная! Из такой[1236] все теперь шьют себе сюртуки». Купец меряет и режет жену. Иван Федорович берет подмышку, идет к жиду, портному. «Нет», говорит жид: «это дурная материя! с нее никто не шьет себе сюртуков». В страхе и беспамятстве просыпался Иван Федорович. Холодный пот лился с него градом.
А между тем в голове тетушки созрел совершенно новый замысел, который увидим мы в следующей главе.
Как только встал он поутру, тотчас обратился к гадательной книге, в которой при конце Глазунов по своей редкой доброте и беско<ры>стию поместил сокращенный снотолкователь, но там совершенно не было ничего даже похожего.[1237]
Комментарии
Печатается по подлиннику (ПБЛ).
Впервые напечатано в «Русском Вестнике» 1888, № 11, стр. 64-69.
По содержанию сближается с «Авторской исповедью» и является попыткой Гоголя отвести от себя многочисленные обвинения в измене художественному творчеству, посыпавшиеся после опубликования «Переписки с друзьями».
Разъясняя в письме свои воззрения на писательскую деятельность как на свой гражданский долг и патриотическое служение обществу, признаваясь в сознательном выступлении против «всего дурного», какое только знал в России, Гоголь наряду с этим пишет, что не хотел, однако, осмеивать «узаконенный порядок вещей и правительственные формы». Эта внутренняя противоречивость письма еще более подчеркивается порочной формулой: «Искусство есть примирение с жизнью». Из первой приписки («Если письмо это найдешь не без достоинст<ва>, то прибереги его» и т. д.) видно, что письмо предназначалось к печати. Жуковский отвечал на него (а также и на статью «Что такое слово» из «Переписки с друзьями») 29 января 1848 г. тоже большим письмом, послав его, однако, не непосредственно Гоголю (из опасения, что оно уже не застанет последнего в Неаполе), а Шевыреву (через А. П. Елагину), напечатавшему его в «Москвитянине» (№ 4 за 1848 г.) под заглавием: «О поэте и современном его значении» (в изданиях Сочинений Жуковского носит другое заглавие: «Слова поэта — дела поэта»).
Рейтерны — семья тестя Жуковского, художника Евграфа (Гергардта) Романовича Рейтерна (1794-1865).
Editore Ambrosio Firmin Didot. Parisiis. 1846 — издатель Амброзио Фирмин Дидо. Париж. 1846.
Печатается по копии, переданной Кулишу Трушковским (ЛБ).
Впервые напечатано: с пропусками — в «Записках», II, стр. 181-183; полностью — в «Письмах», IV, стр. 151-155.
Благодарю вас много за бесценные ваши строки — письмо Константиновского к Гоголю до нас не дошло.
Иван Дмитриевич Халчинский (1811-1856) — советник русского посольства в Константинополе, впоследствии генеральный консул в Молдавии и Валахии. Учился одновременно с Гоголем в Нежинской гимназии высших наук, которую окончил в 1829 г.
Печатается по подлиннику (ЛБ).
Впервые напечатано: с пропусками — в «Записках», II, стр. 184; полностью — в «Письмах», IV, стр. 160-161. Является ответом на письмо Шереметевой от 20 ноября <1847> — см. там же, стр. 160, в подстрочном примечании.
Датируется 1848 годом по содержанию и 12-м января н. ст. на основании неопубликованного ответного письма Шереметевой от 3 февраля 1848 г. (ЛБ) с сообщением о получении письма Гоголя от 12 января. Поставленная же Гоголем дата «Генварь 22» — очевидная описка, так как 22 января Гоголь находился уже не в Неаполе, а на о. Мальта (см. № 6*).