«Если я не ошибаюсь, то подкупать значит склонять кого-нибудь деньгами или предоставлением иных выгод к поступкам и высказываниям, противоречащим его убеждениям» («Главная книга», стр. 217).
А плон-плонизм — убеждение Фогта. Таким образом, если даже Фогта оплачивают наличными, то он ни в коем случае не подкуплен. Но чеканка монеты не столь разнообразна, как способ оплаты.
Кто знает, не обещал ли Плон-Плон своему Фальстафу место коменданта Мышиной башни у Бингенской ямы?[547] Или же назначение членом-корреспондентом Института, после того как Абу в своей брошюре «Пруссия в 1860 г.» уже заставил французских натуралистов спорить о чести одновременно переписываться с живым Фогтом и с мертвым Диффенбахом? Или имеется в виду восстановление Фогта в качестве имперского регента?
Я знаю, во всяком случае, что молва объясняет вещи более прозаическим образом. Так, говорят, «вместе с поворотом в ходе дел, начавшемся с 1859 г.» произошел поворот и в делах «приятного собеседника» (бывшего незадолго перед тем одним из главарей попавшего под уголовное следствие акционерного общества, средства которого были полностью растрачены); осмотрительные друзья пытались объяснить это тем, что одно итальянское акционерное горнопромышленное общество, из благодарности к заслугам Фогта «в области минералогии», сделало ему крупный подарок в акциях, которые он реализовал во время своего первого пребывания в Париже. Сведущие люди из Швейцарии и из Франции, совершенно незнакомые друг с другом, писали мне почти одновременно, что «приятный собеседник» занимает в какой-то мере доходную должность по верховному надзору за поместьем «Ла Бержери» у Ниона (в Ваадте), — принадлежащей вдове резиденцией, которую Плон-Плон купил с торгов для Ифигении из Турина{130}. Мне известно письмо, в котором один «новошвейцарец», бывший в близких отношениях с Фогтом еще в течение длительного времени после «поворота 1859 г.», назвал в начале 1860 г. г-ну П. Б. Б., — 78, Фенчёрч-стрит, Лондон, — очень крупную сумму, которую его экс-приятель получил из центральной кассы в Париже не в качестве взятки, а в качестве аванса.
Такие и еще худшие слухи проникли в Лондон, но я, со своей стороны, не придаю им никакого значения. Я скорее верю на слово Фогту, когда он говорит,
«что никому нет дела до того, откуда я» (Фогт) «беру средства. Я и впредь буду стараться добывать себе средства, необходимые для достижения моих политических целей, я и впредь, в сознании правоты своего дела, буду брать их там, где я их сумею получить» («Главная книга», стр. 226), следовательно, также и из парижской центральной кассы.
Политические цели!
«Nugaris, cum tibi, Calve,
Pinguls aqualiculus propenso sesquipede extet».
{«Все вздор ты пишешь, Плешивый,
Да и отвисло твое непомерно надутое брюхо»
(Персий, сатира первая). Ред. }
Правое дело! Это — немецкое идеалистическое выражение для обозначения того, что грубо-материалистический англичанин называет «the good things of this world» {«благами мира сего». Ред.}.
Что бы ни думал об этом д-р медицины Шайбле, почему не поверить на слово Фогту, когда он в той же самой «Главной книге», в заключение своих охотничьих историй о серной банде и т. д., столь же торжественно заявляет:
«Здесь заканчивается этот отрезок одного периода современной истории. Я сообщаю здесь отнюдь не пустые фантазии, это — чистая правда» («Главная книга», стр. 182).
Почему же его агентурная деятельность не должна быть столь же чистой, как и рассказанная в «Главной книге» правда.
547