Когда «Volksstaat» начал на своих столбцах перепечатку этого памфлета, я на мгновение поколебался: не лучше ли опустить раздел VI (фракция Виллиха — Шаппера). Однако, при ближайшем рассмотрении, всякое искажение текста показалось мне фальсификацией исторического документа.
Насильственное подавление революции оставляет в головах ее участников, в особенности выброшенных с отечественной арены в изгнание, такое потрясение, которое даже сильных людей делает на более или менее продолжительное время, так сказать, невменяемыми. Они не могут разобраться в ходе истории, не хотят понять, что форма движения изменилась. Отсюда игра в тайные заговоры и революции, одинаково компрометирующая как их самих, так и то дело, которому они служат; отсюда и промахи Шаппера и Виллиха. Виллих доказал в североамериканской гражданской войне, что он нечто большее, чем просто фантазер, а Шаппер, всю жизнь являвшийся передовым борцом рабочего движения, понял и признал вскоре после окончания кёльнского процесса свое минутное заблуждение. Спустя много лет, лежа на смертном одре, за день до смерти он говорил мне с едкой иронией об этом времени «эмигрантского сумасбродства». — С другой стороны, обстоятельства, при которых были написаны «Разоблачения», объясняют резкость нападок на невольных пособников общего врага. В моменты кризиса опрометчивость становится преступлением против партии, требующим публичного искупления.
«От исхода этого процесса зависит вся судьба политической полиции!» Этими словами, которые Хинкельдей во время кёльнского судебного процесса писал посольству в Лондоне (см. мою книгу «Господин Фогт», стр. 27[459]), он выдал тайну процесса коммунистов. «Вся судьба политической полиции» — это означает не только существование и деятельность того персонала, которому непосредственно доверено это занятие. Это означает подчинение этому учреждению всей правительственной машины, включая суд (см. прусский дисциплинарный закон для судебных чиновников от 7 мая 1851 г.) и прессу (см. рептильный фонд), подобно тому как в Венеции вся государственная организация была подчинена государственной инквизиции. Политическая полиция, парализованная во время революционной бури в Пруссии, нуждалась в преобразовании, образцом для которого была и остается Вторая империя во Франции.
После крушения революции 1848 г. немецкое рабочее движение продолжало существовать лишь в форме теоретической пропаганды, к тому же ограниченной очень небольшим кругом, относительно практической безвредности которой прусское правительство ни минуты не заблуждалось. Травля коммунистов имела для него значение только как пролог к реакционному крестовому походу против либеральной буржуазии, а буржуазия, осудив представителей рабочих и оправдав Хинкельдея — Штибера, сама отточила главное оружие этой реакции, политическую полицию. Так Штибер заслужил свои рыцарские шпоры перед кёльнским судом присяжных. Тогда Штибер — было имя мелкого полицейского чиновника, бешено гнавшегося за повышением оклада и чина; теперь Штибер означает неограниченное господство политической полиции в новой священной прусско-германской империи. Он превратился некоторым образом в морально-юридическую фигуру, морально-юридическую в том переносном смысле, в каком, например, рейхстаг является морально-юридической категорией. На этот раз политическая полиция бьет в рабочего не для того, чтобы попасть в буржуа. Наоборот, именно как диктатор немецко-либеральной буржуазии Бисмарк мнит себя достаточно сильным, чтобы сжить со свету [Игра слов; stieber — фамилия, stiebern — выслеживать, разгонять, выживать, сживать со свету. Ред.] рабочую партию. Поэтому рост величия Штибера является для германского пролетариата мерилом успехов, достигнутых им в рабочем движении со времени кёльнского процесса коммунистов.