Непогрешимость папы — детская игрушка по сравнению с непогрешимостью политической полиции. После того как в Пруссии в течение целых десятилетий она заключала в темницы юные пылкие головы за мечты о германском единстве, германском государстве, германской империи, — ныне она бросает в тюрьмы даже старые плешивые головы, которые отказываются мечтать об этих божьих дарах. Ныне она так же тщетно старается искоренить врагов империи, как тогда друзей империи. Какое убедительное доказательство того, что она не призвана делать историю, хотя бы это была лишь история спора о бороде императора!
Кёльнский процесс коммунистов сам по себе изобличает бессилие государственной власти в ее борьбе против общественного развития. Королевский прусский государственный прокурор обосновывал виновность обвиняемых в конце концов тем, что они тайно распространяли опасные для государства принципы «Коммунистического манифеста». А разве, несмотря на это, те же принципы через двадцать лет не возвещаются в Германии открыто на улицах? Разве не раздаются они даже с трибуны рейхстага? Разве не обошли они весь свет в виде программы Международного Товарищества Рабочих, наперекор всем правительственным запретам? Общество никак не сможет прийти в равновесие, пока оно не станет вращаться вокруг солнца труда.
В «Разоблачениях» говорится в заключение: «Йена… вот последнее слово для правительства, которое нуждается в таких средствах для существования, и для общества, которое нуждается в таком правительстве для защиты. Таково последнее слово процесса коммунистов —Йена!»[460]
Вот так удачное предсказание, хихикнет какой-нибудь Трейчке, гордо указав на недавние успехи прусского оружия и на маузеровское ружье. Достаточно будет напомнить, что бывает не только внутренний Дюппель[461], но и внутренняя Йена.
Карл Маркс
Лондон, 8 января 1875 г.
Напечатано в газете «Der Volksstaat» № 10, 27января 1875 г., а такжв и книге: Karl Marx, «Enthьllungen uber den Kommunistenprozess zu Koln». Leipzig, 1875
Печатается по тексту газеты, сверенному со вторым изданием книги
Перевод с немецкого
Ф. ЭНГЕЛЬС
ЗА ПОЛЬШУ[462]
В Лондоне и в этом году торжественно отмечалась годовщина польского восстания 22 января 1863 года. В собрании приняли участие многие наши немецкие партийные товарищи; некоторые из них выступали с речами, в том числе Энгельс и Маркс.
«Здесь уже говорили, — сказал Энгельс, — о тех причинах, которые побуждают революционеров всех стран симпатизировать делу Польши и выступать в его защиту. Лишь об одном забыли упомянуть, а именно о том, что политическое положение, в которое поставлена Польша, насквозь революционно, что оно не оставляет Польше иного выбора, как быть революционной или погибнуть. Это обнаружилось уже после первого раздела, вызванного стремлением польского дворянства сохранить такую конституцию и такие привилегии, которые уже утратили право на существование и которые приносили стране вред, нарушая общий порядок, вместо того, чтобы сохранять спокойствие и обеспечивать прогрессивное развитие. Уже после первого раздела часть дворянства признала эту ошибку и пришла к убеждению, что Польша может быть восстановлена лишь путем революции; и 10 лет спустя мы смогли увидеть, как поляки боролись за свободу в Америке. Французская революция 1789 г. тотчас же нашла свой отклик в Польше. Конституция 1791 г., провозгласившая права человека и гражданина, стала знаменем революции на берегах Вислы, сделав Польшу авангардом революционной Франции, и как раз в тот момент, когда три державы, однажды уже ограбившие Польшу, объединились, чтобы пойти на Париж и задушить революцию. Разве могли они допустить, чтобы в центре коалиции прочно свила себе гнездо революция? — Ни в коем случае. Снова бросились они на Польшу, на этот раз с намерением окончательно лишить ее национального существования. То обстоятельство, что Польша развернула революционное знамя, явилось одной из главных причин ее порабощения. Страна, которую искромсали на куски и вычеркнули из списка народов за то, что она была революционной, не может уже нигде искать спасения, кроме как в революции. И поэтому во всех революционных боях мы встречаем поляков. Польша поняла это в 1863 г. и провозгласила во время того восстания, годовщину которого мы сегодня чествуем, самую радикальную из всех революционных программ, когда-либо выдвигавшихся на востоке Европы. Было бы смешно, основываясь на существовании польской аристократической партии, считать польских революционеров аристократами, желающими восстановить аристократическую Польшу 1772 года. Польша 1772 г. погибла навеки. Никакая сила не в состоянии поднять ее из гроба. Новая Польша, которую поставит на ноги революция, в общественном и политическом отношении будет столь же коренным образом отличаться от Польши 1772 г., как новое общество, навстречу которому мы стремимся, от современного общества.
461
Дюппель (датское название: Дюббёль) — датское укрепление в Шлезвиге, взятое штурмом 18 апреля 1864 г. прусскими войсками во время войны Пруссии и Австрии против Дании.
Выражение «внутренний Дюппель» («Dьppel im Innern»), употребленное для обозначения «внутреннего врага» в политическом обзоре бисмарковского органа «Norddeutsche Allgemeine Zeitung» («Северогерманской всеобщей газеты») от 30 сентября 1864 г., получило затем широкое распространение.
462
Данная статья, воспроизводящая выступления Маркса и Энгельса на торжественном собрании 23 января 1875 г. в Лондоне, посвященном двенадцатой годовщине польского восстания 1863—1864 гг., была составлена Энгельсом для газеты «Volksstaat». Собрание происходило под председательством В. Врублевского, на нем присутствовали и выступали представители наиболее передовой части революционно-демократической эмиграции Польши, России, Германии, Франции и других стран. Среди них были участники Парижской Коммуны Л. Франкель, Лиссагаре и другие. Отчет о собрании был опубликован 30 января 1875 г. на страницах польского журнала «Wici» («Созыв ополчения»), выходившего в Цюрихе, а затем в либеральной польской газете «Dziennik Polski» («Польская газета»), выходившей во Львове. 15 февраля отчет был напечатан в русской газете «Вперед!». В отчете «Вперед!» сообщалось, что речь Энгельса, выступившего после Маркса, была произнесена на английском языке.