В это время из кабинета вышел посетитель в мундире с учеными знаками, и лаборант, пригласив Алпатова к двери, шепнул:
– Будем надеяться на лучшее!
Его превосходительство бессменный секретарь Ученого комитета лесного департамента Петр Петрович Ростовцев сидел за большим письменным столом, заваленным горою бумаг. Была видна входящему в кабинет только пепельная голова с желтым лицом. Взглянув на прекрасный лоб Петра Петровича, Алпатов сразу узнал происхождение закрытого локонами лба своей невесты и почтительно, гораздо усерднее поклонился, чем если бы перед ним сидел не отец Инны, а просто действительный статский советник. Но Петр Петрович даже и головы не поднял, а только указал рукой на стул. Алпатов сел и замер. Петр Петрович погрузился в работу и о просителе совершенно забыл.
По длинным корректурным гранкам быстро гуляла рука с красным карандашом, одна рука красила, другая синила. Мало-помалу весь лист сделался похожим на трехцветный флаг из белого, красного и синего. После того рука берет пачку каких-то картинок, выбирает из них подходящие, иные пришпиливает к флагу-листу, иные наглухо приклеивает синдетиконом. С одной гранкой было покончено, началась другая, Алпатов кашлянул, и Петр Петрович поднял на него свои усталые и очень добрые глаза.
– Я, ваше превосходительство, пришел к вам посоветоваться…
– Рассказывайте, слушаю, – ответил Петр Петрович, снова погружаясь в работу.
Алпатов побоялся упустить Петра Петровича и поскорей протянул ему руку с бумагой.
– Вот мой диплом. Я иностранный инженер. Хочу просить вашего совета, можно ли мне как-нибудь устроиться на живую работу.
Петр Петрович взглянул и просиял.
– Торфмейстер! – воскликнул он. – Да вас ко мне прямо же бог прислал. Помогите мне, а потом я вам все сделаю. Садитесь удобнее.
Оказывается, русские ученые не умеют писать для энциклопедии и надо у них из десяти слов оставить два-три, а то и всю статью самому изложить по-другому.
Алпатов с удовольствием берет корректуру статей о торфе, усердно красит, синит, переписывает вновь и наконец показывает.
– Что значит немецкая школа, – восхищается Петр Петрович, – наши растрепы могут только выдумывать, а вещь показать – это не их дело. Я в вас как будто alter ego[20] нашел. Но в чем же дело, в чем я могу вам по-мочь?
– Я ищу живую работу, чтобы жить не надвое – для службы и для себя, как тут все живут, а целиком отдаться интересному труду.
– Понимаю, – грустно и ласково сказал Петр Петрович, – что вы хотите создать лучшее.
Конечно, Петр Петрович это совсем просто сказал, но у Алпатова это «лучшее» соединилось с тем, что он слышал от своей невесты: «Помни всегда, я отдала тебе все свое самое лучшее».
– Вот верно-то, – воскликнул Алпатов совершенно по-детски, – именно лучшее.
Петр Петрович с удивлением опять повторил:
– Право, я, кажется, в вас alter ego нашел. В свое время я тоже, как вы, хотел цельного дела, хотел быть только фаунистом, воображал себе даже, что и жена моя тоже будет зоологом. А вот теперь, видите, как во всем разделился надвое.
Алпатов с глубоким сочувствием и искренним состраданием смотрел на Петра Петровича.
– Да, – сказал он, – я только теперь понимаю, что моей главной задачей будет не разделяться.
– Как же вы думаете этого достигнуть? – спросил Петр Петрович. Извините меня, я спрошу: вы не женатый?
Алпатов покраснел и не знал куда деваться. Петр Петрович даже глаза отвел. Потом Алпатов справился с собой и рассердился даже:
– Я не женат, но какое же это отношение имеет к нашему делу?
– Не сердитесь, милый мой, – ласково сказал Петр Петрович, – в большинстве случаев наше лучшее зависит только от этого…
– Я сам так думаю.
– Вы можете всячески думать, но беда…
– Никакой беды, беда у сильного человека – это вызов к борьбе.
– Скажите… – улыбнулся Петр Петрович, – вы не совсем уже юноша и отличный работник, до чего же, значит, можно за границей консервироваться. Кроме того, я думаю, вы происходите прямо от матушки сырой земли…
Алпатов вспомнил, что рассказывала ему Инна об отце, что сам он из купцов, был Чижиков и стал Ростовцевым и потом для графини своей стал генералом. И почти с гордостью он сказал:
– Я происхожу из купцов.
– Так я и знал, и еще догадываюсь, – наверно, вы до заграницы бунтовали…
– Как это вы можете догадываться, ваше превосходительство?
– Очень просто: никто из приходящих ко мне за местом в департаменте не говорил еще мне: «Беда – это вызов к борьбе». Только не думайте вовсе плохо о бюрократии: Петербург высасывает из страны все лучшее, и оно уже потом здесь хиреет. И если с этим вздумать бороться, то надо уничтожить весь Петербург.