Наконец сонный мужской голос спросил:
— Что это за девушка?
— Я Юнис Филдинг, — ответила я, почтительно встав, потому что этот старик был мой дядя, а он так уставился на меня проницательными серыми глазами, что я совсем смутилась и, как ни старалась сдержаться, по моим щекам скатились две слезы — ведь на сердце у меня было очень тяжело.
— Черт побери! — воскликнул он. — Вылитая Софи! — И он рассмеялся, только смех этот показался мне совсем невеселым. — Поди сюда, Юнис, и поцелуй меня.
Я послушно подошла и наклонилась к нему. Но он захотел посадить меня к себе на колени, и мне было очень неловко, потому что, даже когда я была маленькой, папа никогда меня так не ласкал.
— Ну, прелесть моя, — сказал дядя, — какая у тебя ко мне просьба? Ей-богу, я готов обещать тебе все что угодно.
Когда он сказал это, я вспомнила царя Ирода[35] и грешную танцовщицу[36], и мне стало страшно, но потом я собралась с духом, как царица Эсфирь[37], и рассказала, какая нужда привела меня к нем», и даже заплакала, когда объяснила, что моему отцу грозит тюрьма, если никто ему не поможет.
— Юнис, — ответил дядя после долгого молчания. — Я хочу предложить тебе и твоему отцу один договор. Он украл у меня мою любимую сестру, и я больше никогда ее не видел. Детей у меня нет, и я богат. Если твой отец отдаст тебя мне и откажется от всех своих прав — даже обещает никогда с тобой не видеться, если я того не пожелаю, — тогда я заплачу все его долги, а тебя удочерю.
Не успел он выговорить все эти слова, как я отпрянула от него — ни разу в жизни я не испытывала такого гнева.
— Это невозможно! — воскликнула я. — Мой отец от меня не отречется, и я никогда его не покину!
— Не торопись решать, Юнис, — сказал он. — У твоего отца есть две другие дочери. Даю тебе час на размышление.
Он и его жена вышли, и я осталась одна в красивой гостиной. Мое решение было твердо с самого начала. Но пока я сидела перед жарким огнем, мне показалось, что все холодные унылые дни надвигающейся зимы собрались вокруг меня, наполняя леденящим холодом теплую комнату, прикасаясь ко мне ледяными пальцами, и я задрожала словно от испуга. Тогда я отрыла книжечку со жребиями, которую подарил мне наш пастор, и с тревогой поглядела на множество билетиков, которые в ней хранились. Я нередко прибегала к ней, но не получала ни ясных советов, ни утешения. Я все таки решила вынуть билетик, и на этот раз он гласил: «Не падай духом!» И я почувствовала, что решимость моя укрепилась.
Когда час истек, вернулся дядя и стал меня убеждать, мешая уговоры и мирские соблазны с угрозами, пока я, наконец, не осмелела и не ответила на его хитрую речь.
— Грешно, — сказала я, — искушать дочь, чтобы она забыла своего отца. Провидение дало вам силу облегчать печали ваших ближних, а вы стремитесь лишь увеличить их бремя. Лучше я буду жить с отцом в тюрьме, чем с вами во дворце.
Я повернулась и ушла от него. Когда, миновав прихожую, я вышла на улицу, оказалось, что уже совсем стемнело. До деревни, где останавливался дилижанс, было больше мили, а живые изгороди по обеим сторонам проселочной дороги были густые и высокие. Хотя я шла очень быстро, ночь настигла меня совсем неподалеку от дома дяди; поднялся туман, и мрак был настолько густ, что мне казалось, будто я могу потрогать его рукой.
— Не падай духом, Юнис, — сказала я и, чтобы отогнать страх, который завладел бы моей душой, если бы я хоть чуть-чуть поддалась ему, громко запела наш вечерний псалом.
И вдруг впереди меня мелодию подхватил звучный и красивый голос, похожий на голос брата, который в колонии обучал нас музыке. Я остановилась, охваченная страхом и какой-то странной радостью, и голос впереди меня сразу перестал петь.
— Добрый вечер! — сказал он, и в нем слышалась такая доброта, прямодушие и мягкость, что я сразу почувствовала к нему доверие.
— Подождите меня, — сказала я, — мне ничего не видно в темноте, а я тороплюсь в Лонгвилл.
— Я тоже иду туда, — ответил голос, к которому я приближалась с каждой секундой, и вскоре я различила сквозь туман высокую темную фигуру.
— Брат, — сказала я и затрепетала, сама не знаю почему, — далеко ли еще до Лонгвилла?
— Только десять минут ходьбы, — ответил он так весело, что я сразу приободрилась, — обопритесь на мою руку, и мы скоро будем там.
Когда мои пальцы легли на его локоть, мне показалось, что я нашла твердую опору и надежного защитника. Поравнявшись с освещенными окнами деревенской гостиницы, мы поглядели друг на друга. Лицо его было добрым и прекрасным, словно на самых лучших картинах, какие мне только доводилось видеть. Не знаю почему, но мне вспомнился архангел Гавриил.
— Вот мы и пришли в Лонгвилл, — сказал он. — Куда вас проводить?
— Сэр, — ответила я (на свету мне как-то неловко было называть его братом), — я еду в Вудбери.
— В Вудбери? — повторил он. — В такое время?.. И совсем одна? Через несколько минут должен подойти дилижанс, с которым я собирался отправиться в Вудбери. Разрешите служить вам провожатым?
— Благодарю вас, сэр, — ответила я, а потом мы молча стояли рядом, пока совсем близко в тумане не блеснули фонари дилижанса. Незнакомец открыл дверцу, но я отступила, глупо устыдившись своей бедности — недостойное чувство, которое следовало побороть.
— Мы бедны, — пробормотала я, — я должна ехать наверху.
— Но не в зимнюю же ночь, — сказал он. — Ну-ка, садитесь быстрее.
— Нет, нет, — ответила я твердо, — я поеду снаружи.
Прилично одетая крестьянка с ребенком уже поднялась на империал, и я поспешила присоединиться к ней. Мое место было самым крайним и выступало над колесами. Кругом по-прежнему стояла такая темнота, что ничего нельзя было рассмотреть, и лишь тусклые пятна света от фонарей дилижанса скользили по лишенным листвы живым изгородям. Все остальное тонуло в непроглядном мраке. Я думала только о моем отце и о разверзнувшихся перед ним дверях тюрьмы. Но тут на мой локоть легла чья-то сильная рука, и я услышала голос Гавриила:
— Это место очень опасно, — сказал он. — При сильном толчке вас может сбросить на землю.
— Мне так тяжело, — ответила я с рыданием, теряя последние остатки мужества.
Под покровом темноты я тихо плакала, закрыв лицо руками, и слезы эти облегчили горечь моей печали.
— Брат, — сказала я (было темно, и я снова могла называть его так), — я лишь несколько дней назад вернулась домой из школы, и мне незнакомы обычаи и горести мира.
— Дитя мое, — ответил он тихо, — я видел, как вы плакали, склонив голову на руки. Не могу ли я помочь вам?
— Нет, — ответила я, — мое горе касается только меня и моих близких.
Он больше ничего не говорил, но я все время чувствовала, что его рука ограждает меня от темного провала рядом. И так в ночном мраке мы ехали в Вудбери.
В почтовой конторе меня дожидался брат Мор. Он сразу увел меня, не дав даже оглянуться на Гавриила, который стоял и смотрел мне вслед. Брату Мору не терпелось услышать рассказ о моем разговоре с дядей. Когда я сообщила ему о своей неудаче, он о чем-то задумался и ничего не говорил, пока я не вошла в вагон поезда, а тогда наклонился ко мне и прошептал:
— Скажите Присцилле, что я приеду завтра утром. Брат Мор богат. Может быть, ради Присциллы он спасет моего отца.
35
Царь Ирод — иудейский царь, по библейскому преданию, вызвавший ненависть своего парода чрезмерными тратами на увеселения, своей развращенностью и чудовищной жестокостью.
36
Грешная танцовщица — дочь Иродиады — жены брата царя Ирода; она плясала перед царем в день его рождения и, пленив его, потребовала в качестве награды голову Иоанна Крестителя на блюде.
37
Царица Эсфирь — по библейской легенде, родственница и воспитанница еврея Мардохея — пленника вавилонского царя. Персидский царь Артаксеркс избрал ее себе в жены, вызвав этим недовольство некоторых придворных. Они обманом добились согласия царя на издание указа об истреблении евреев. Эсфирь своим заступничеством спасла еврейский народ.