С серьезным репертуаром дело идет туго. Возобновляются старые пьесы Анри Батайля, старые пьесы, совершенно не по заслугам дождавшиеся такого скорого воскресения из мертвых.
Публика некоторых парижских театров странная. Перед этой публикой я не представляю себе, как можно было бы сыграть пьесу, например, Леонида Андреева. Ведь ничего буквально не поняли бы.
Или, скажем, дать им Ибсена в постановке Мейерхольда!
Где же та публика, которая поняла и приняла первый русский балет?
Говорят, что теперь театры наполнены нуворишами, но все-таки не может быть, чтобы только нуворишами. А представители прессы, ради которых устраиваются генеральные репетиции, – неужели их функция сводится только к тому, чтобы лансировать живущих с ними актрис?
За четыре месяца моего пребывания в Париже я видела не менее двадцати пьес и – честно скажу – из тех, что я видела, ни одну нельзя было бы поставить в серьезном русском драматическом театре. Лучшие из них едва достигают высоты Суворинского.
Никаких «исканий», никаких стремлений, студий, споров о театре – ничего.
Ничего, кроме «живущих» актрис и дающих жить режиссеров.
Гогочущей публики.
Кики и Фифи.
Есть еще песенки.
Их поют во всех кафе-консер.
Песенки трех разрядов: сантиментальные с красотами, неприличные и жанр-апаш.
Сантиментальные очень нежны.
Нечто вроде:
В этих песнях у «нее» глаза, как звезды, «comme deux étoiles». A щеки, как розы, «comme deux roses».
Одним словом, – слушаешь их и кажется: вытащил из-под комода прошлогоднюю туфлю, сдул пыль и радуешься:
– Здравствуй, старая! Неужто жива!
Поются сантиментальные песенки вполголоса, фистулой, в нос, с горошиной в горле, большею частью каким-нибудь жирным молодым человеком с сине-бритыми щеками.
Неприличные песенки очень скучны. Слушаешь их, точно рассматриваешь анатомический атлас. Женщина в разрезе, мужчина в разрезе.
– О чем это он так сладко?
– Ах да – вот страница пятая – гинекологическая.
Но причем тут музыка? Дело научное и должно быть поставлено серьезно…
Жанр-апаш самый приличный.
Исполняет его обыкновенно серьезная певица с бледным гримом и хрипло-ревущим голосом.
Большей частью под гитару.
Тема уголовная.
Она изменила. Он убил. Его гильотинировали.
Стихи сами по себе скверные.
Музыка однообразная. Исполнение с раздутыми ноздрями и оковращением. Впечатление – очень грустное, как при виде всякого неудачного предприятия.
И жалко, и немножко совестно.
Для них Вертинский был бы Гейне, как поэт, и Мендельсон, как композитор.
Отчего все это так?
La miserable question d'argent.[77]
На товар тонкой выработки не найдется спроса?
Скучно.
Визы, каюты и валюты
«Не пожелай себе визы ближнего твоего, ни каюты его, ни валюты его».
Так гласит ново-беженская заповедь.
Единственная и мудрая.
Ибо слишком много скорби и в визе, и в каюте, и в валюте нашей.
Что знали мы, средние российские обыватели, в былые времена о визе?
Знали только, что если едешь в Австрию или через Австрию, то нужна какая-то ерунда с паспортом. Нужно зайти на Сергиевскую и там кто-то вроде швейцара пришлепнет что-то вроде печати и возьмет за это что-то вроде трех рублей.
– И на что это?
– Австрия страна бедная, нужно же им чем-нибудь питаться. Тоже ведь люди.
Вот и все.
Теперь виза приобрела форму и значение почти мистическое, посему и человек, общающийся с нею, называется визионером.
Бьется человек, старается и права все имеет на какой-нибудь въезд или выезд – а визы не получает. И почему – неизвестно.
Наводит справки.
Выплывают из мистического тумана странные штуки. Из Лондона советуется ехать в Париж через Голландию.
Почему?
Потому что видят визионеры то, чего другим видеть не дано. Видят они, что какие-то большевики проехали прямым путем. Следовательно, раз вы тоже поедете прямым путем, то и вы большевик. А так как Франция в большевиках не нуждается, то вас во Францию и не пустят. Ясно? Железная логика визного дела несокрушима. Раз по той же дороге, значит такой же.
Видна птица по полету.
А через Голландию это дело другое. В Голландии каналы, воздух чистый – человек выветривается. Большевик воздуху боится, настроением своим дорожит и через Голландию не поедет.
Еще одна фигура визной логики очень нас смущает: почему выезд из Франции так же затруднен, как въезд в нее?
Я понимаю: Франция очень любит нас и расстаться с нами ей тяжело. Потому она всячески затрудняет наш выезд, так сказать, отговаривает нас. Это очень любезно. Хозяева так и должны.