И видно по силе тревожной
Вполне безыскусственных чар,
Какой он великий художник —
Неграмотный этот маляр.
1957
Шесть часов утра
Мне кажется: овес примят
Руками длинной тени
От разломавшей палисад
Разросшейся сирени.
Я выверить хочу часы
По розовому свету
Тяжелой радужной росы
На листьях бересклета,
По задымившейся земле
В обочинах овражин,
По светоносной легкой мгле,
Приподнятой на сажень.
Я выверить хочу часы
По яростному свисту
Отбитой заново косы
В осоке серебристой,
По хриплой брани пастуха,
Продрогшего в тумане,
По клокотанию стиха
В трепещущей гортани.
1957
Московские липы[117]
Вспотело светило дневное,
И нефтью пропахли дворы,
И город качается в зное,
Лиловый от банной жары.
И бьется у каждого дома
Метельный летающий пух,
Блистающий и невесомый,
Неуловимый на слух.
Он химикам лезет в пробирки,
И снегом заносит цеха,
И виснет под куполом цирка,
И липнет на строки стиха.
Как бабочек туча, как птицы
Каких-то неведомых стран,
Летит над асфальтом столицы
Бесшумный горячий туман.
И в запах бензина и пота,
В дурманы углекислоты,
В испарину жаркой работы
Врывается запах мечты.
Не каждый ли в городе встречный
Вдыхает его глубоко,
И это не запах аптечный,
И дышится людям легко.
Он им удлиняет прогулки,
Он водит их взад и вперед
Ночами в пустом переулке
И за сердце чем-то берет.
Им головы кружит веселый
Медовый его аромат,
И кажется — люди, как пчелы,
На темном бульваре жужжат.
Как будто слетелись за медом,
Чтоб в соты домов унести
Хоть капельку летней природы,
Попавшейся им на пути.
1957
Зима[118]
Все — заново! Все — заново!
Густой морозный пар
Оберткой целлофановой
Окутал наш бульвар.
Стоят в мохнатом инее
Косматые мосты,
И белой паутиною
Окутаны кусты.
Покрыто пылью звездною
Стекло избы любой,
Гравюрами морозными,
Редчайшею резьбой.
Деревья, что наряжены
В блестящую фольгу,
Торчат из черной скважины
На новеньком снегу.
И каждому прохожему,
И вам, и даже мне
Пробить тропу положено
По снежной целине.
И льдины, точно лилии,
Застыли на воде,
И звезды в изобилии,
Какого нет нигде.
1957
* * *[119]
Птица спит, и птице снится
Дальний, дальний перелет,
И темница, и светлица,
И холодный лед.
И зарницы-озорницы
Пробегают взад-вперед,
Будто перьями жар-птицы
Устилают небосвод.
Быстро гаснут эти перья —
И чернеет сразу мрак,
Знаю, знаю, что доверье
В русской сказке — не пустяк.
1957
Притча о вписанном круге
Я двигаюсь нынче по дугам,
Я сделался вписанным кругом.
Давно я утратил невольно
Свой облик прямоугольный.
И мне самому непонятно,
Что был я когда-то квадратным.
Я сыздетства был угловатым,
Во всем и за всех виноватым.
Углы мои — с детства прямые —
Я нес на дороги живые.
Мне было известно заране:
О камень стираются грани.
Скривился отчетливый угол,
И линия сделалась кругом,
Чтоб легче по жизни катиться,
А главное — не ушибиться.
вернуться
118
Написано в 1957 году в Москве. Чуть-чуть не было исключено из «Огнива» из-за последней строфы, ради которой и написано все стихотворение.