Эпистолярный способ общения, фельдъегеря и почтовые кареты — вот время, когда глухота не мешала бы мне общаться с миром.
Уплотнение времени с помощью техники — это уплотнение не для зрения, вернее, не только для зрения. Глухота особенно тяжела и вредна в личной беседе. Ничего не обговорить, не переговорить — и для переговоров выключаются уши одного из собеседников.
Экологи лишь повторяют блатную поговорку: «Из зверей самый хищный — человек».
Современность — это одно. Реализм — это совершенно другое.
Дети — источник лжи, компромиссов, напряженности. Поэтому государственное воспитание детей в фаланге Фурье имеет тысячу высоких нравственных начал. Воспитает лучшего качественно человека, которого в прошлом добивалась только Спарта.
13 апреля 1972.
Я: Те же самые люди говорят: все в порядке, книга выйдет в срок, к которому обещана.
П(олевой): (продолжая фразу): можете продолжать писать стихи.
Я так не люблю читать вслух стихи свои, что на обед в собственную честь у Бориса Леонидовича Пастернака не взял с собой тетрадь. И читал на память, что придется («Камея», «Песня»).
Израненная книга (о «Московских облаках»).
Стравинский — прирученный Скрябин.
За пятнадцать лет моей жизни в Москве к печатанью моих стихов никогда не было препятствий со стороны цензуры. Но каждое мое стихотворение, попадавшее в печать, выдавалось издательским, редакционным работником как его личный подвиг, жертва, грозящая ему немедленно чуть не смертью. Все это было действиями того же «прогрессивного человечества», которое травило и Пастернака...
ед. хр. 45, оп. 3
Общая тетрадь. На обложке надпись: «1972. II». На первой странице надпись: «Начата 18 июня 1972 года». Записи стихов: «Я умру на берегу...», «Уступаю дорогу цветам...», «Пусть лежит на столе...» и др.
Как ни хорош роман «Сто лет одиночества», он просто ничто, ничто по сравнению с биографией Че Гевары[352], по сравнению с его последним письмом...
Маяковский — ярчайший романтик.
Джалиль — это биография, а не стихи.
Ирина и ее роль в моей жизни — Красная Шапочка и Волк.
19 августа 1972 года. Записываю в свою и(сторию) б(олезни) как фельдшер, пользуясь языком врачебным, усвоенным, пойманным, понаслышке усвоенным по-соседству.
Объективно.
На Хорошевском, 10, кв. 3, впервые в моей московской жизни я получил возможность писать.
После ада шпионства в нижней квартире я каждый день дышал здесь свободно, с рабочим настроением вставал и ложился целых пять лет. Ощущение важности этой моей свободы продиктовано твердостью в отношении асмусовых (попыток) покушения на комнату, полный разрыв с миром без малейших послаблений.
Здесь я нашел и утвердил любовь, или то, что называют любовью. И сейчас, в этот час переезда благодарю Ирину. Ее любовь и верность укрепили меня даже не в жизни, а в чем-то более важном, чем жизнь — умении достойно завершить свой путь. Ее самоотверженность была условием моего покоя, моего рабочего взлета.
Объективно: на Хорошевском шоссе, 10-3 мне было хорошо. Впервые я не был объектом продажи и купли, перестал быть вишерским, колымским рабом.
Знакомство с Н. Я. и Пинским[353] было только рабством, шантажом почти классического образца.
Я так увлекся, так радовался своей рабочей свободе, так дорожил, что прозевал всю издательскую сторону дела и поплатился жестоко, конечно, у нас издательская сторона писательского дела не менее, а, наверное, более важна, чем сторона рабочая, творческая.
Вот эту-то сторону дела я и упустил из виду. Но если бы мне пришлось вернуться на четыре года назад, я поступил бы точно так же — писал бы, а не ходил к Фогельсону.
Здесь я успешно отбивал атаки, провокации всякого рода, шантажа и личного и общественного.
Вещей — тьма. Арестантский синдром оказался довольно обширным. Торбочка раздувается до исполинских размеров.
15 сентября 1972 года.
У меня нет долгов — ни пред государством — долг гражданина я выполнил в труднейших условиях: никого не предал, ничего не забыл, ничего не простил. Нет долгов и перед «прогрессивным человечеством» и их заграничной агентурой. Я не связан ни обещаниями, ни честными словами.
352
Гевара Эрнесто (Че) (1928–1967) — латиноамериканский революционер, в 1959–1961 — президент Национального банка Кубы, с 1961 министр национальной промышленности, в 1966–1967 руководил партизанским движением в Боливии, захвачен в плен и убит.
Его письмо, всегда восхищавшее Шаламова (в нем было то, что он ценил превыше всего — соответствие слова и дела). «Я вновь чувствую своими пятками ребра Россинанта, снова, облачившись в доспехи, я пускаюсь в путь... Считаю, что вооруженная борьба — единственный выход для народов, борющихся за свое освобождение, и я последователен в своих взглядах. Многие назовут меня искателем приключений, и это так. Но только я искатель приключений особого рода, из той породы, что рискуют своей шкурой, чтобы доказать свою правоту. Может быть, я пытаюсь это сделать в последний раз. Я не ищу такого конца, но он возможен, если исходить из расчета возможностей...
Я слишком прямолинеен в своих действиях и думаю, что иногда меня не понимали. К тому же было нелегко меня понять, но на этот раз — верьте мне. Итак решимость, которую я совершенствовал с увлечением артиста, заставит действовать хилые ноги и уставшие легкие. Я добьюсь своего.
Вспоминайте иногда этого скромного кондотьера XX века. Че».
(Эрнесто Че Гевара. «Я — конкистадор свободы». М., 2000).