— Да.
— Ах, боже мой, я завозился там около гроба, задержался. Говорят, сам Евтушенко приезжал. Какая честь! А я-то там около гроба и просмотрел самое главное.
Вот какие печальные бывают события. Это тоже свидетельство, что связь времен разорвана, что нужно сделать очень много, чтобы ее восстановить.
Ведь это звучит в высшей степени неприлично в некрологах. Еще месяца не прошло с ее смерти: много занималась переводом, обогатила перевод. Так и о Пастернаке писали: выдающийся переводчик. Хотя занятия переводом были вынужденные. Половина стихов Анны Андреевны издана античным тиражом — в одном экземпляре.
У Анны Андреевны были ошибки. Это ее некоторая суетность, желание давать интервью, не всегда удачные. Ей было бы к лицу быть судьей времени, а хотела выступать подавальщицей мечей в литературных турнирах. Я еще надеюсь рассказать об Ахматовой.
Мне уже приходилось указывать на важность изучения принципов акмеизма. Символизм не менее важен, но его важность бесспорна, я считаю Пастернака последним символистом и его роман считаю скрытой попыткой дать символ романа. О символизме как литературном течении написано мало, все еще впереди.
Еще одно. Анна Андреевна была представительницей русского Ренессанса XX столетия, характером современным, ничуть не менее значительным, чем пресловутые характеры Возрождения.
С Анной Андреевной Ахматовой я познакомился в 1965 году уже после своего воскресения из мертвых наряду с многочисленными эксгумациями того времени. И эксгумация, и воскрешение из мертвых шли по самым различным каналам. Коса эта косила очень широко. Я возвратился не с семьей — вот особенность моего тогдашнего личного возвращения, а вместе с тем кругом — Пастернак входил в это число — к которому принадлежала и сама Анна Андреевна. Так что все милости, все поливки приходили именно на эту почву. Это не была почва репрессированных военных, вроде Тухачевского и Якира, не была также кругом таких людей, как Крыленко[166]. Это был круг людей искусства со всеми его качествами не историков, как Лукин (Антонов), или Фридленд[167], не ученых, не героев, жертв пятилеток, вроде Грановского[168]. Я уже жил в Москве, печатались кое-где стихи, отгремело дело Пастернака. Анна Андреевна была волею судеб зачислена в ряды прогрессивного человечества и энергично выдавала как таковую причастность к тайнам большой политики, тайнам вечной страсти. Словом, всячески разъясняла суть, вес и интерес к такого рода времяпровождению. Анна Андреевна всячески и сама дула в это кадило. Зная мой характер, меня тогда предупредили о, мягко выражаясь, эгоцентризме будущей моей собеседницы, эгоцентризме, к которому она привыкла.
— Давайте вовсе не пойдем.
— Нет, надо идти, раз уговорились. Если будет кто еще, скажете, что вы просите встречи завтра.
Но просить завтрашней встречи не пришлось. Нас приняли сейчас же. После Анна Андреевна говорила, что разговор не получился. Как бы он мог получиться? Я смотрел на нее как на медицинский сюжет. Потом Анна Андреевна жила в Ленинграде, в Комарове, а в Москву приезжала время от времени по делам или без оных, останавливалась у знакомых и «давала приемы». Эти приемы Анна Андреевна собственноручно регистрировала в бархатной книге. Попасть на этот прием считалось честью, о времени сговаривались, <нрзб>, уплотнялись не хуже. Я просто хотел ей рассказать кое о ком из личных ее знакомых, о судьбе которых я наводил справки на Колыме. Никаких таких сведений не потребовалось. Анна Андреевна, подбоченясь, излагала, как она боялась Парижа, <боялась> поехать в Италию, на ней давно уже не было того самого единственного шерстяного платья, которое лопнуло во время неосторожного и слишком резкого движения во время одного из приемов. Я мог бы обо всем этом напомнить, переспросить, авторизировать, так сказать, этот роскошный эпизод. Вместо этого я слышал только трескотню о том, как она боялась в Париже — чего, неизвестно. Все выглядело низкопробным балаганом, ординарным спектаклем, и я попробовал прервать эти ламентации, почитать стихи, чего в сущности слушать я не люблю и сам, не читаю в гостях. Анна Андреевна развернула свою бархатную тетрадь и читала, читала рукопись пьесы какой-то. Наконец, мы распрощались. Антенна моя так была настроена четко, так отлично работала, что несмотря на этот репремант неожиданный, я легко написал несколько стихотворений о ней. Анне Андреевне было о чем заботиться, таланта у нее большого не было, и выяснилось это в первых же книжках, в «Четках», в «Белой стае». Москву приучали тогда к «Поэме без героя». «Поэму без героя» я читал еще на Колыме сразу после войны не то у Португалова, не то у Добровольского[169], а потом перечел ее повнимательнее в Москве. Хочется возразить самым решительным образом Чуковскому[170], который хвалил эту поэму за новизну стихотворного размера, гениальное новшество. Это гениальное новшество было плагиатом Анны Андреевны у Михаила Кузмина «Форель разбивает лед». Заимствование поэтической интонации еще у современника — тяжкий грех поэта, тяжкий грех и критика, не заметившего грубого плагиата. Время было какое-то шаткое, Журавлев[171] отомстил Ахматовой, напечатав ее собственные стихи под своей фамилией. Чего не бывает в поэзии, чего не бывает в поэтическом быту? Все стихотворения Ахматовой последних лет — не более, как возвращение на позиции символизма, победа символизма над акмеизмом — этой узенькой тропой русской поэзии, где не удержалась ни Ахматова, ни Мандельштам, ни Гумилев, ни Зенкевич, ни Нарбут. Начинала Ахматова, прямо сказать, отлично, и хоть Троцкий[172] называл ее «гинекологической поэтессой», это-то не должно было смущать Анну Андреевну. Даже я, существо и поэт нынешнего, послеахматовского века, прошедший через футуристический нигилизм Маяковского, Асеева, испытавший личное давление фактовика Сергея Михайловича Третьякова, отдал должное ахматовским строкам. Даже один из моих романсов начинался цитатой из Ахматовой:
166
Крыленко Николай Васильевич (1885–1938), советский партийный и государственный деятель, с 1918 — в Верховном революционном трибунале при ВЦИК, 1928 — прокурор РСФСР, с 1931 — нарком юстиции РСФСР, с 1936 — нарком юстиции СССР. Репрессирован.
167
Лукин Николай Михайлович (псевдоним Н. Антонов) (1885–1940), Фридленд Григорий Самуилович (1896–1937) — историки.
168
Грановский М. — главный инженер Березникхимстроя, где работал В. Шаламов в 1932 году, описан в антиромане «Вишера».
169
Португалов Валентин Валентинович (1913–1969), поэт, переводчик, знакомый Шаламова по Колыме.
Добровольский Аркадий Захарович (1911–1969), работал вместе с И. Пырьевым и Е. Помещиковым над сценариями фильмов «Богатая невеста», «Трактористы»; репрессирован в 1937 году. Реабилитирован в 1957 году. См.: И. А. Пырьев. Избранные произведения, т. 1, с. 76–77.
170
Чуковскому Корнею Ивановичу (1882–1969) принадлежит одна из первых статей о «Поэме без героя» Ахматовой, «Москва», 1964 год, № 5.
171
Речь идет о публикации поэтом Василием Журавлёвым (1914–1980) под своей фамилией одного из ранних стихотворений А. Ахматовой — «Перед весной бывают дни такие...» (1915) с небольшими искажениями. (См.: «Октябрь», 1965 год, № 4). — Прим. В. Неклюдовой.
172
Имеется в виду статья Льва Троцкого «Внеоктябрьская литература» («Правда», 1922 год, 17, 19 сентября, 1, 3, 5 октября). Критикуя лирику поэтесс Ахматовой, Цветаевой, Радловой, Шкапской, Троцкий пишет: «Для Шкапской — такой органической, биологической, гинекологической (Шкапская — талант неподдельный!) бог — нечто вроде свахи и повитухи, т. е. с атрибутами всемогущей салопницы». На эту статью отозвался Н. Пунин статьей «Революция без литературы» (см.: «Минувшее», 1989 год, № 8). — Прим. В. Неклюдовой.