За этим послышался примирительный вздох. Илья Ильич [начал] приходил в нормальное свое состояние
За этим послышался примирительный вздох. Илья Ильич [начал] приходил в нормальное свое состояние
– Видно, уж так судьба… что ж мне тут делать?… – едва шептал он, одолеваемый сном.
Веки у него закрылись совсем.
– Должно быть… это… оттого… – силился было [досказать] [выговорить] [доска‹зать›] выговорить он [Но он] и не выговорил.
Но он
Сон остановил медленный и ленивый поток его мыслей и мгновенно перенес его в другую эпоху, к другим людям, в другое место, куда перенесемся за ним и мы с читателем в следующей главе.
Только что храпенье Ильи Ильича достигло слуха Захара, как он прыгнул осторожно, без шума, с лежанки, вышел на цыпочках в сени, запер своего барина на замок и отправился к воротам.
– А! Захар Трофимыч: добро пожаловать! давно вас не видно! – заговорили на разные голоса кучера, лакеи, [цирюл‹ьники›], бабы и мальчишки у ворот.
– Что ваш-то? со двора, что ли, ушел? – спросил дворник.
– Дрыхнет! – мрачно и отрывисто прохрипел Захар.
168
– Что так? – спросил кучер, – рано бы, кажется, об эту пору… нездоров, видно?
– Э! какое нездоров: нарезался да и дрыхнет!
– Что ж это он нынче так подгулял? – спросила одна из женщин.
– Нет, Татьяна Ивановна, – отвечал Захар, бросив на нее известный читателю односторонний взгляд, – не то что нонче: совсем никуда не годен стал – и говорить-то тошно.
– Видно, как моя, – со вздохом заметила она.
– А что, Татьяна Ивановна, поедет она сегодня куда-нибудь? – спросил кучер, – мне бы вон тут недалечко сходить?
– Куда ее унесет! – отвечала Татьяна. – Сидят с своим ненаглядным да не налюбуются друг на друга.
– Он к вам частенько, – [заметил] дворник, – надоел по ночам, потаскун
– [Дурак] Какой дурак, братцы, – сказала Татьяна, – так эдакого поискать: [мало] чего-чего не дарит ей. Разрядится, точно пава, и ходит, а кабы кто посмотрел, какие юбки да какие чулки носит, так срам смотреть – грязь. Шеи по две недели не [мыла] моет, [а он ничего!] а лицо намажет… Иной раз согрешишь, право, подумаешь: «Ах ты, убогая: надела бы ты платок на голову да шла бы в монастырь, на богомолье…»
Все, кроме Захара, засмеялись.
– Аи да Татьяна Ив‹ановна›, мимо не попадет!
– Да право! – заговорила Татьяна, – как это господа пускают с собой эдакую…
– Куда это вы собрались? – спросил ее кто-то. – [ – За платьем послала, щеголиха-то моя…] Что это за узел у вас?
169
– Платье несу к портнихе; послала щеголиха-то моя: вишь, широко. А как станем с Дуняшкой тушу-то стягивать, так руками после три дня
– Прощайте, прощайте! – сказали некоторые. – Приходите-ка ужо вечерком.
– Да не знаю как; может, приду, а то так… уж прощайте!
– Ну прощайте, – сказали все.
– Прощайте… счастливо вам, – отвечала она, уходя.
– Прощайте, Татьяна Ив‹ановна›! – крикнул
– Прощайте! – звонко откликнулась она издали.
Когда она ушла, Захар как будто ожидал своей очереди говорить. Он сел на чугунный столбик у ворот и начал болтать ногами, угрюмо и рассеянно поглядывая на приходящих и проезжающих.