– Никто не узнает.
– А совесть, а бездна, – говорила она, ласково глядя на него.
– Нет, нет! – [есть] всё замолчит, я не всё сказал, ты увидишь, как хорошо мне, что ты воротилась,
226
Ольга, как я люблю тебя! – говорил он, целуя ей руки. – Как обидно, больно, нестерпимо, что ты
– Не поняла! – сказала она, улыбнувшись.
– Да, ты не выслушала до конца, а ведь я не всё досказал.
– Я знаю, – сказала она.
– Что ж ты знаешь, говори,
– Ни за что.
– Почему?
– Потому же, почему ты, помнишь, не хотел сказать [мне], отчего тебе так нравится ветка сирени. Тебе надо говорить.
227
– Я хотел сказать, что в этом счастье, которым мы наслаждаемся, есть какая-то пустота, на дне его лежит грусть…
[Она глядела на] Он остановился и смотрел на нее. У ней на лице написано было всё, что он говорил, так что она могла бы подсказывать ему, но она молчала…
– Ты как думаешь? – спросил он.
– Как ты, – отвечала она.
Вдруг [его что-то] в нем шевельнулась какая-то странная мысль.
– Отчего не другой?
– А тебе бы хотелось другого? – спросила она его с такой складкой над бровью, что он струсил.
– Нет, – твердо сказал он.
– Что же заставило тебя сделать этот вопрос, скажи откровенно?
– Дай подумать, – сказал он.
Она с любопытством, но ясно глядела на него [как видно, чем-то].
228
– Самолюбие, – сказал он.
Она поцеловала его в лоб.
– Ну так я скажу тебе в ответ, что, если б не было прямого ‹л. 114 об.› и покойного пути к счастью, я решилась бы…
Она остановилась и покраснела.
– Ну? – с нетерпением спросил он.
– На всякий! – сказала она.
– Как? Ты решилась бы снести [шепот] лукавые взгляды, язвительный шепот, холодную мину добродетельных женщин?
Ольга изменилась в лице.
– Представь, что мужчины, подходя к тебе, не опускали бы с робким уважением глаз, а смотрели бы на тебя [лукаво] с смелой и лукавой улыбкой… [Ольга вздрогнула.] [Она оставалась покойна.]