Поэтому нет ничего смехотворнее, чем брошенный кёльнским рабочим упрек в малодушии.
Но им были брошены и другие упреки, чтобы оправдать осадное положение и выдать кёльнские события за маленькую июньскую революцию. Подлинный план рабочих состоял якобы в разграблении славного города Кёльна. Это обвинение покоится на будто бы имевшем место ограблении одной суконной лавки. Как будто в каждом городе нет своего контингента воров, использующих, естественно, дни общественных волнений. Или, быть может, под ограблением разумеют ограбление оружейных магазинов? Пусть пошлют тогда кёльнскую прокуратуру в Берлин для возбуждения судебного процесса против мартовской революции. Не будь ограбления оружейных магазинов, мы, быть может, никогда не имели бы удовольствия видеть г-на Ганземана директором банка, а г-на Мюллера — статс-секретарем.
Но довольно о кёльнских рабочих. Перейдем к так называемым демократам. В чем упрекают их «Kolnische Zeitung», «Deutsche Zeitung», аугсбургская «Allgemeine Zeitung» и прочие «благонамеренные» газеты?
Героические Брюггеманы, Бассерманы и т. д. жаждали крови, а мягкосердечные демократы якобы из трусости не позволили им пролить эту кровь.
В действительности суть дела такова. Демократы заявили рабочим в гостинице «Им Кранц» (на Старом рынке), в зале Эйзера и на баррикадах, что они ни в коем случае не желают «путча». В такой момент, когда ни один крупный вопрос не толкает все население на борьбу и когда всякое восстание должно в силу этого потерпеть поражение, такое выступление было бы тем более безрассудно, что в ближайшие дни могли произойти серьезные события и поэтому нельзя было лишать себя боеспособности как раз накануне решающего дня. Если бы министерство в Берлине решилось на контрреволюцию, тогда для народа наступил бы день решиться на революцию. Судебное расследование подтвердит наше изложение событий. Господам из «Kolnische Zeitung» следовало бы лучше — вместо того чтобы в «ночной темноте» стоять перед баррикадами, «скрестив руки с мрачным видом», и «раздумывать о будущности своего народа»[254] — обратиться с высоты баррикад к ослепленной массе с мудрым словом. Какой толк в мудрости post festum{154}?
В связи с кёльнскими событиями больше всего досталось от «хорошей» печати гражданскому ополчению. Надо различать следующее. Если гражданское ополчение отказалось унизиться до роли безвольного слуги полиции, то это была его обязанность. Но то, что оно добровольно сдало оружие, может быть оправдано лишь одним обстоятельством. Либеральной части ополчения было известно, что нелиберальная часть с радостью воспользовалась случаем, чтобы избавиться от оружия. Сопротивление же одной части было бы бесполезно.
Результатом «кёльнской революции» было только одно. Она показала воочию существование фаланги из двух с лишним тысяч святых, «сытая добродетель и платежеспособная мораль»[255] которых может «существовать привольно» лишь в условиях осадного положения. Быть может, когда-нибудь представится повод написать «acta sanctorum»{155}, биографии этих святых. Наши читатели узнают тогда, как приобретаются «сокровища», которых не берет «ни моль, ни ржа», и они поймут, каким образом завоевывается экономическая подоплека «благонамеренности».
Написано К. Марксом 12 октября 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 115, 13 октября 1848 г
Перевод с немецкого
МИНИСТЕРСТВО ПФУЛЯ
Кёльн, 13 октября. Когда пало министерство Кампгаузена, мы писали:
«Министерство Кампгаузена облачило контрреволюцию в свой буржуазно-либеральный наряд. Контрреволюция чувствует себя достаточно сильной, чтобы сбросить эту стеснительную маску. Какое-нибудь нежизнеспособное министерство левого центра (Ганземан) может, пожалуй, на сколько-то дней сменить министерство 30 марта. Но подлинным его преемником является министерство принца Прусского» («Neue Rheinische Zeitung» № 23 от 23 июня){156}.
254
254 Из статьи «Баррикады в Кёльне», опубликованной в «Kolnische Zeitung» № 268, 30 сентября 1848 года. — 453.