Февральская революция была красивой революцией, революцией всеобщих симпатий, ибо противоречия, резко выступившие в тот момент против королевской власти, еще дремали мирно, рядышком, находясь в неразвитом виде, ибо социальная борьба, составлявшая их подоплеку, достигла пока лишь призрачного существования, существования фразы, слова. Июньская революция, напротив, — революция отвратительная, отталкивающая, потому что на место фразы выступило дело, потому что республика обнажила голову самого чудовища, сбив с него защищавшую и скрывавшую его корону.
Порядок! — таков был боевой клич Гизо. Порядок! — кричал гизотист Себастиани, когда Варшава была взята русскими. Порядок! — кричит Кавеньяк, это грубое эхо французского Национального собрания и республиканской буржуазии.
Порядок! — гремела его картечь, разрывая тело пролетариата.
Ни одна из бесчисленных революций французской буржуазии, начиная с 1789 г., не была покушением на порядок, так как все они сохраняли классовое господство, рабство рабочих, сохраняли буржуазный порядок, как бы часто ни менялась политическая форма этого господства и этого рабства. Июнь посягнул на этот порядок. Горе Июню!
При временном правительстве было признаком хорошего тона, более того, было необходимостью внушать великодушным рабочим, тем самым рабочим, которые, как это было напечатано в тысячах официальных плакатов, «предоставили в распоряжение республики три месяца нужды», — было одновременно политикой и фантазерством внушать им, что февральская революция совершена якобы в их собственных интересах и что в февральской революции речь идет прежде всего об интересах рабочих. С открытием Национального собрания наступили прозаические времена. Речь шла уже только о том, чтобы, как выразился министр Трела, вернуть труд в его прежние условия. Итак, рабочие сражались в феврале для того, чтобы быть ввергнутыми в пучину промышленного кризиса.
Деятельность Национального собрания сводится к тому, чтобы свести на нет результаты февраля, по крайней мере, для рабочих, и отбросить их назад, к старым отношениям. Но и этого не произошло, так как не во власти какого-нибудь собрания, как и не во власти короля, приказать промышленному кризису, принявшему всеобщий характер: ни шагу дальше! Национальное собрание в своем грубом старании покончить с досадной февральской фразеологией не провело даже тех мероприятий, которые были возможны на почве старых отношений. Парижских рабочих от 17 до 25 лет оно либо вынуждает поступать в
армию, либо выбрасывает на мостовую; иногородних рабочих оно высылает из Парижа в Солонь, не уплатив даже причитающихся им при расчете денег; взрослым парижанам оно временно предлагает милостыню в организованных на военный манер мастерских, при условии отказа от участия в каких бы то ни было народных собраниях, т. е. при условии, что они перестанут быть республиканцами. Но ни сентиментальная риторика после февраля, ни жестокое законодательство после 15 мая[97] не достигли цели. Надо было решить вопрос на деле, на практике. Для кого же вы, канальи, совершили февральскую революцию, для себя или для нас? Буржуазия поставила вопрос так, что должен был последовать ответ июнем — картечью и баррикадами.
И тем не менее на все Национальное собрание, как выразился 25 июня один из народных представителей, напал столбняк. Депутаты были ошеломлены, когда вопрос и ответ затопили кровью мостовые Парижа; ошеломлены — одни потому, что их иллюзии рассеялись в пороховом дыму, другие — потому, что они не понимают, как это народ мог отважиться самостоятельно отстаивать свои самые кровные интересы. Русские деньги, английские деньги, бонапартовский орел, королевские лилии, амулеты всякого рода — вот в чем они искали объяснения этого события, непостижимого для их рассудка. Но обе части Собрания чувствуют, что их отделяет от народа непроходимая пропасть. Никто не осмеливается поднять голос в защиту народа.
Как только столбняк прошел, начинается приступ бешенства. Большинство с полным правом освистало жалких утопистов и лицемеров, которые, впадая в анахронизм, повторяют еще фразы о fraternite, о братстве. Ведь дело шло именно об отказе от этой фразы и тех иллюзий, которые порождаются ее двусмысленностью. Когда легитимист Ларошжаклен, этот рыцарски настроенный мечтатель, стал возмущаться низостью тех, кто провозглашает: «Vae victis!» Горе побежденным! — большинство Собрания было охвачено какой-то пляской св. Витта, словно его укусил тарантул. Оно кричит рабочим: «Горе вам!», чтобы скрыть, что «побежденным» является не кто иной, как оно само. Либо оно должно теперь погибнуть, либо республика. И поэтому оно истошно воет: «Да здравствует республика!»
97
97 После революционного выступления парижских рабочих 15 мая 1848 г. был принят ряд мер, направленных к ликвидации национальных мастерских, проведен закон о запрещении уличных сборищ, закрыт ряд демократических клубов. — 140.