«Свобода печати — и рядом виселица!»
Проекты октроированных законов ноябрьского министерства — ото рецидив тех же старых домартовских упражнений в духе королевского патента. «Сильная корона Пруссии» отвечает на ненавистные статьи Code penal {Уголовного кодекса. Ред.}, на оправдательные приговоры рейнского суда присяжных сторонникам отказа от уплаты налогов и мятежникам: «Да, гласный, но уж действительно гласный суд»: «Свободу печати — и рядом виселицу, виселицу прусского права!»
Статьям Code penal неизвестна недостойная уязвимость чувств его гогенцоллернского величества. Несмотря на ценз и полицейскую фильтрацию, нельзя будет найти в Рейнской провинции присяжных заседателей, которые согласились бы присуждать за чудовищное преступление — оскорбление величества — к большей каре, нежели за оскорбление «частного лица», т. е. к 5 франкам денежного штрафа. Императорский деспотизм считал ниже своего достоинства заявлять, что он может быть «оскорблен» в своем «величестве»; но христианско-германское сознание отца своих подданных — сознание, которое, понятно, не может идти ни в какое сравнение с величием наполеоновской гордости, — снова «почувствовало глубокую потребность» восстановить охрану своего старопрусского достоинства в своем рейнском великом герцогстве. «Сильная» корона не осмеливается отменить рейнское судопроизводство, но она привносит в него многообещающую розгу прусского права и заявляет:
«Гласный, действительно гласный суд — и рядом виселицу прусского права!»
Относительно «гласного суда», который намереваются на первое время октроировать в дополнение к рейнскому Code, мы читаем в 22 законопроекта следующее:
«Полицейские чиновники имеют право конфисковать каждое предназначенное для распространения печатное издание, где бы они его ни обнаружили, даже если выпуск его уже начался, поскольку… в его содержании заключается преступление или проступок, которые могут подлежать преследованию в административном порядке».
Полиция имеет право конфисковать газеты, которые ей не нравятся, на почте или в редакции, даже если «выпуск уже начался», т. е. когда именно «предупредительные меры» полиции «как таковые» должны прекратиться, и дело, «по закону», уже подлежит компетенции судебных властей. Этим правом конфискации полиция пользуется во всех случаях, когда «содержание» печатных изданий, газет и пр. «заключает в себе преступление или проступок», который может подлежать «преследованию в административном порядке», т. е. в полицейском порядке, т. е. во всякое время, когда полиция пожелает удовлетворить укермаркские[279] притязания на роль прокуратуры и сочтет нужным оправдать эти вожделения обычными ссылками на какие-либо «преступления или проступки» или вообще на «могущие подлежать преследованию» деяния. Полиция может, наконец, конфисковать все печатные произведения такого рода, c'est-a-dire {то есть. Ред.} все, что заблагорассудится королю и его святой германдаде[280], где бы она их ни нашла, т. е. она может вторгаться в дома, в тайны семейной жизни, и там, где нет никакого основания для охраны собственности с помощью осадного положения или хорватских отрядов, предпринимать под сенью конституционного законного порядка полицейские грабежи частной собственности мирных граждан. Законопроект говорит при этом обо всех «предназначенных» для распространения печатных изданиях, «даже если» выпуск их уже начался. Он поэтому, «само собой разумеется», предусматривает право конфискации таких изданий, распространение которых еще не начато, которые еще не могут послужить основанием для обвинения в «преступлениях или проступках», и, таким образом, распространяет полицейский грабеж также и на частное владение предметами, юридически совсем не «подлежащими преследованию». Французские сентябрьские законы, сабельная цензура кавеньяковской военной диктатуры и даже проекты уголовных законов, предлагавшиеся «при высочайшем неодобрении» старым провинциальным сословным собраниям и их комиссиям, уважали, по крайней мере, частную собственность, «которая еще не может послужить основанием для обвинения в преступлении или проступке». Законопроект о печати на основе берлинских мартовских завоеваний организует, наоборот, официальные полицейские налеты на собственность и частные владения граждан и насильственно предает гласности, во имя христианско-германской полицейской морали, личные отношения, не имеющие никакого касательства к уголовному праву.
279