Почва законности, и притом прусская почва законности!
Но что же такое эта почва законности, на которой после марта находятся рыцарь больших дебатов Кампгаузен, вновь воскрешенный призрак Соединенного ландтага и собрание соглашателей, — есть ли это конституционный закон 1815 г., или закон о ландтагах 1820 г., или рескрипт 1847 г., или же избирательный и согласительный закон от 8 апреля 1848 года[109]?
Ничего подобного.
«Почва законности» означала просто, что революция не обрела своей почвы, а старое общество не утратило своей почвы, что мартовская революция была только «происшествием», давшим «толчок» к давно уже подготовлявшемуся в недрах старого прусского государства «сговору» между троном и буржуазией, потребность в котором сама корона уже признала в своих прежних высочайших указах и только считала его до марта но «неотложным». Словом, «почва законности» означала, что буржуазия хочет после марта вести переговоры с короной на тех же самых основаниях, как и до марта, как будто никакой революции не произошло, как будто Соединенный ландтаг без революции достиг своей цели. «Почва законности» означала, что законное основание прав народа, революция, отсутствует в contrat social, заключенном между правительством и буржуазией. Буржуазия выводила свои притязания из старопрусского законодательства, дабы народ не мог вывести никаких притязаний из новопрусской революции.
Разумеется, идеологические кретины буржуазии, ее газетные писаки и им подобные, выдавали это приукрашивание буржуазных интересов за подлинные интересы буржуазии и убеждали в этом себя и других. В голове какого-нибудь Брюггемана фраза о почве законности превратилась в действительную субстанцию.
Министерство Кампгаузена выполнило свою задачу, задачу посредничества и перехода. Оно явилось посредником между буржуазией, поднявшейся на плечах народа, и буржуазией, уже не нуждавшейся в поддержке народа; между буржуазией, якобы защищавшей народ против короны, и буржуазией, действительно защищавшей корону против народа; между буржуазией, которая откололась от революции, и буржуазией, которая уже оформилась как ядро контрреволюции.
Соответственно своей роли, министерство Кампгаузена в своей девственной стыдливости ограничивалось пассивным сопротивлением революции.
Правда, оно отвергало революцию в теории, но на практике оно только противилось ее требованиям и только относилось терпимо к восстановлению старых государственных властей.
Тем временем буржуазия решила, что она достигла уже того пункта, когда пассивное сопротивление должно перейти в активное наступление. Министерство Кампгаузена ушло в отставку не потому, что оно допустило ту или иную ошибку, а просто потому, что оно было первым министерством после мартовской революции, потому что оно было министерством мартовской революции и в силу своего происхождения должно было еще прятать свое подлинное лицо представителя буржуазии под маской народного диктатора. Это его двойственное происхождение и двусмысленный характер еще обязывали его соблюдать по отношению к суверенному народу известные условности, сдержанность и осторожность, которые стали в тягость буржуазии и с которыми уже не нужно было считаться второму министерству, вышедшему непосредственно из собрания соглашателей.
Отставка министерства Кампгаузена явилась поэтому загадкой для трактирных политиканов. За ним последовало министерство дела, министерство Ганземана, так как буржуазия намеревалась перейти от периода, когда она пассивно предавала народ короне, к периоду активного подчинения народа власти буржуазии, осуществляемой по соглашению с короной. Министерство дела было вторым министерством после мартовской революции. В этом состоял весь его секрет.
IV
Кёльн, 29 декабря.
«Господа! В денежных делах нет места сентиментам!»[110]
109
Маркс ссылается здесь на неоднократные лживые обещания прусских королей ввести в стране конституцию и представительные учреждения. Указ от 22 мая 1815 г. обещал создание «народного представительства» — учреждение в Пруссии провинциальных сословных собраний, созыв общепрусского представительного органа и введение конституции. По закону о государственном долге от 17 января 1820 г. заключение государственных займов должно было производиться с согласия сословного представительства (ландтагов). Но эти обещания, данные под давлением буржуазно-оппозиционного движения, остались на бумаге. Все свелось к тому, что по закону от 5 июня 1823 г. были созданы провинциальные сословные собрания (ландтаги) с ограниченными совещательными функциями. Однако финансовые затруднения вынудили Фридриха-Вильгельма IV издать 3 февраля 1847 г. рескрипты о созыве Соединенного ландтага — сословного органа, состоявшего из представителен всех провинциальных ландтагов Пруссии. Соединенный ландтаг, отказавший правительству в займе, был веко ре распущен. Избирательный закон от 8 апреля 1848 г., изданный в результате мартовской революции в Пруссии, предусматривал созыв Собрания для выработки конституции «по соглашению с короной». Установленный этим законом порядок двухстепенных выборов гарантировал большинство в Собрании представителям буржуазии и прусского чиновничества.
110
Из речи Ганземана на заседании первого Соединенного ландтага 8 июня 1847 года. См. «Preusens Erster Reichstag». Th. 7, Berlin, 1847, S. 55 («Первый прусский рейхстаг». Ч. 7, Берлин, 1847, стр. 55).