Если мы спросим, почему мартовский «мятеж» так особенно возмутителен, нам ответят: «потому что он нарушил мирное развитие либеральных (!!) учреждений и т. д.».
Если бы вы не покоились на Фридрихсхайне[147] — вы, мартовские мятежники, — вас бы теперь наградили «свинцом
и порохом» или пожизненной каторгой. Ведь вы, нечестивцы, нарушили «мирное развитие либеральных учреждений»! Нужно ли напоминать о королевско-прусском развитии «либеральных учреждений», о либеральнейшем развитии расточительности, о «мирном» распространении ханжества и королевско-прусского иезуитизма, о мирном развитии полицейского п казарменного духа, шпионства, надувательства, лицемерия, наглости и, наконец, самого отталкивающего, отупляющего влияния на народ наряду с самой циничной развращенностью так называемых высших классов? Мы тем менее нуждаемся в подобном напоминании, что нам достаточно оглянуться вокруг, достаточно протянуть руку, чтобы снова обнаружить перед собой в полном цвету «нарушенное развитие» и насладиться вторым изданием упомянутых «либеральных учреждений».
«Моя армия», — гласит далее королевское поздравительное послание, — «сохранила свою старую славу и покрыла себя новой славой».
Еще бы! Она покрыла себя такой славой, что, пожалуй, одни только хорваты могут претендовать на большую.
Но когда и где она покрыла себя такой славой? Во-первых, «она украсила свои знамена новыми лаврами, когда Германии понадобилось наше оружие в Шлезвиге».
Прусская нота майора Вильденбруха, адресованная датскому правительству[148], — вот та основа, на которой воссияла новая прусская слава. Вся система ведения войны вполне соответствовала этой ноте, которая уверяла датского кузена, что прусское правительство не замышляет ничего серьезного, что оно только бросает приманку республиканцам, а всем остальным пускает пыль в глаза, чтобы только выиграть время. А выиграть время — значит выиграть все. Потом можно будет прекрасно столковаться.
Г-н Врангель, относительно которого долгое время вводили в заблуждение общественное мнение, тайком, яко тать в нощи, покинул Шлезвиг-Гольштейн. Он ехал в штатском платье, чтобы не быть узнанным. В Гамбурге все содержатели гостиниц заявили, что не могут дать ему пристанище. Им дороже их дома, окна и двери, чем презираемые народом, но воплощенные в этом достославном господине лавры прусской армии. Не следует также забывать, что единственный успех бесполезных и бессмысленных маневров этой кампании, весьма напоминающих процедуру старых имперских судов (см. номера нашей газеты за то время[149]), состоял в стратегической ошибке.
Единственно, что поражает в этой кампании, — это необыкновенная дерзость датчан, которые упорно водили за нос прусскую армию и совершенно отрезали Пруссию от мирового рывка.
Завершением прусской славы в этом отношении являются, сверх того, мирные переговоры с Данией и их результат — заключенное в Мальмё перемирие[150].
Если римский император, понюхав монету, полученную в уплату налога на отхожие места, мог сказать: «non olet» (не пахнет), то, наоборот, на прусских лаврах, пожатых в Шлезвиг-Гольштейне, неизгладимыми буквами начертано: «olet!» (воняет).
Во-вторых, «Моя армия победоносно преодолела трудности и опасности при подавлении восстания в великом герцогстве Познанском».
Что касается «победоносно преодоленных трудностей», то они заключаются в следующем: Пруссия, во-первых, использовала вызванную слащавыми словами Берлина благородную иллюзию поляков, которые в «померанцах» увидели немецких товарищей по оружию в борьбе против России и поэтому спокойно распустили свою армию, позволили померанцам вступить в страну и только тогда опять собрали рассеянные боевые силы, когда пруссаки с величайшей жестокостью стали расправляться с беззащитными. А геройские подвиги пруссаков! Не на войне, а после войны совершаются геройские подвиги «славной» прусской армии. Когда Мерославский был представлен июньскому победителю, первый вопрос Кавеньяка состоял в том, как это пруссаки ухитрились быть разбитыми при Милославе (мы можем это подтвердить показаниями свидетелей, слышавших все собственными ушами). 3000 поляков, кое-как вооруженных косами и пиками, дважды разбивают и дважды принуждают к отступлению 20000 пруссаков, хорошо организованных и в избытке снабженных оружием. Прусская кавалерия в своем диком бегстве сама опрокинула прусскую пехоту. Польские повстанцы удержали за собой Милослав, после того как они дважды изгоняли из города контрреволюцию. Но еще позорнее для пруссаков, чем их поражение при Милославе, была одержанная ими,
147
148
В ноте, которую майор Вильденбрух, выполнявший секретную миссию прусского короля, вручил 8 апреля 1848 г. правительству Дании, говорилось, что война в Шлезвиг-Гольштейне ведется Пруссией не с целью отторгнуть герцогства от Дании, а единственно с целью борьбы с «радикальными и республиканскими элементами в Германии». Прусское правительство всячески уклонялось от официального признания этого компрометирующего документа.
149
Имеются в виду статьи Ф. Энгельса «Комедия войны» и «Перемирие с Данией» (две статьи) — см. настоящее издание, т. 5, стр. 32–34. 260–263 и 411–415.
150
Под влиянием мартовской революции 1848 г. в Шлезвиге и Гольштейне вспыхнуло национально-освободительное восстание против Дании. В результате вмешательства государств Германского союза во главе с Пруссией начались военные действия против Дании; однако вскоре стало ясно, что прусское правительство не намерено было отстаивать интересы национально-освободительного движения в Шлезвиге и Гольштейне. Перемирие, заключенное в Мальмё 26 августа 1848 г. на 7 месяцев, сводило на нет революционно-демократические завоевания в Шлезвиге и Голыптейне и фактически сохраняло датское господство в герцогствах. Война между Пруссией и Данией возобновилась в конце марта 1849 г., продолжалась до 1850 г. и закончилась победой Дании. Шлезвиг и Гольштейн остались в составе Датского королевства.