Давно ли мы, на общий наш манер,
Устроили – и оба нежно вместе –
В конце аллеи тайный sanctuaire[134],
Чтоб нашей общей угодить невесте…
Или, вернее, жениху… Оно –
Такое дело, говоря без лести,
И для меня и для тебя равно
Приятным стало, даже натуральным.
Мы позабыли баб, и всех, давно.
Не притворяйтесь, милый мой, печальным,
А то испуганным, как будто вдруг
Ты сделался ce qu’on appelle[135] – нормальным.
Ведь я с тобой. И больше я, чем друг,
Я ты же сам, я лгать тебе не буду.
Не забывай – один у нас супруг,
И что ж такое, разве это к худу?
Я недурен и веселей тебя,
Но будь уверен, я с тобой – повсюду,
Захочешь – вмиг развеселю, любя…
Пристало ли тебе меня бояться?
Ведь не боишься ж самого себя?
А наши шалости, – не может статься,
Чтоб ты их так совсем и позабыл.
Я для тебя готов еще стараться…»
Тут океанца Дант остановил,
Сказав с гримасой: «Не спадайте с тона.
На вашем месте я бы опустил
Подробности иные без урона».
«Вот, быть непонятым – судьба моя! –
Ответил тот без гнева, полусонно.
Ведь это он же говорил – не я!
Вы думаете – рад я был встречаться
Вот с эдаким моим проклятым „я“?
Я от всего готов был отказаться,
Чтоб только с этим двойником моим
Я мог совсем и никогда не знаться.
Да хоть бы здесь мне не столкнуться с ним,
Здесь, в океане, в царстве темной мути!
Но мы о нем напрасно говорим.
Кто сам не испытал подобной жути,
Тот чужд окажется ей навсегда
И не поймет в моем признанье сути».
В раздумьи Дант ему ответил: «Да,
Себя вдвойне не видел я ни разу, –
Надеюсь и не видеть никогда.
Поэтому не понял вас я сразу.
Но вот, подумав, увидал тотчас,
Что видно даже и простому глазу,
Какая мука тут была для вас.
Себя увидеть – это ль не страданье?
И встречи ждать в какой не знаешь час…
Простите ж грубое вам замечанье,
Я не успел моих обдумать слов,
Они не стоят вашего вниманья.
Я слушать дальше ваш рассказ готов».
Жилец и не сердился (от смиренья?) –
Мог Данте быть не так еще суров, –
Он лишь вздохнул: «А здесь – освобожденье
От двойника. Здесь нет его совсем
В Безмерности – хоть это облегченье».
Опять вздохнул, качаясь, и затем,
Трагическую повесть продолжая,
Сказал: «А на земле тогда ничем
Не мог его отвадить от себя я…
Должно быть, стал я ныне уж другой.
В себе я разбираться начинаю:
И уж не прав ли был он, что со мной
Он говорил так нагло и бесстыдно?
Ведь я, пожалуй, был и сам такой…
Тогда ж казалось это мне обидно
И самого себя мне было жаль.
Нет, не напрасно здесь сижу я, видно!
И не в морали дело – что мораль!
С моралью тоже можно лицемерить.
Здесь я учусь смотреть иначе, в даль,
В Безмерности – себя иначе мерить,
Я сердцем знал, Кого я обижал,
В Кого хотел – и всё ж не мог не верить,
Но лгать себе упорно продолжал,
Что я не знаю, – и могу ли знать я, –
Кто это тело, и зачем мне дал.
Однако, знал, и в этом всё проклятье.
Я знал, что от любви мне всё дано,
Но этого и не желал признать я,
А потому вокруг меня темно…
Когда б не знал – ведь был бы я невинней,
Я это понял в темноте давно,
И был бы, может быть, пред нами ныне
Не этот мутный, черный океан, –
Совсем другой, приветливый и синий…
Но стоит ли мечтать!.. А там обман,
Всю жизнь без перерыва продолжая,
Привычкой сделал я. Но, обуян
Желаньем оправдать себя, считая
Ее за верность, надо ж верным слыть!
Но верность у меня была иная,
Я верен только телу мог и быть.
А верящих в меня давно и слепо
Я, для того, чтоб плоти угодить,