«Разочаровались в своем народе» — С. Ф. Платонов (так мне говорила его дочь!) и г-жа Султанова.
«Немецкая демонстрация» (г-н Батюшков Ф. Д.).
Медведь на ухо. Музыка где у вас, тушинцы проклятые?
Если бы это — банкиры, чиновники, буржуа! А ведь это — интеллигенция!
Или и духовные ценности- буржуазны? Ваши — да.
Но «государство» (ваши учредилки) — НЕ ВСЁ. Есть еще воздух.
Чувство неблагополучия (музыкальное чувство, ЭТИЧЕСКОЕ- на вашем языке) — где оно у вас?
Как буржуи, дрожите над своим карманом.
В голосе этой барышни за стеной — какая тупость, какая скука: домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают. Когда она наконец ожеребится? Ходит же туда какой-то корнет.
Ожеребится эта — другая падаль поселится за переборкой, и так же будет ныть, в ожидании уланского жеребца.
К чорту бы все, к чорту! Забыть, вспомнить другое.
7 января
Для художника идея на родного представительства, как всякое «отвлечение», может быть интересна только но внезапному капризу, а по существу — ненавистна.
Начало (с Любой)
Жара (синее и жолтое). Кактусы жирные. Дурак Симон с отвисшей губой удит. Разговор про то, как всякую рыбу поймать. (Как окуня, как налима).
Входит Иисус (не мужчина, не женщина). Грешный Иисус.
Красавица Магдалина.
Фома (неверный) — «контролирует». Пришлось уверовать — заставили — и надули (как большевики). Вложил персты — и стал распространителем: а распространять ЗАСТАВИЛИ — инквизицию, папство, икающих попов, учредилки.
Андрей (Первозванный) — слоняется (не сидится на месте): был в России (искал необыкновенного).
Апостолы воровали для Иисуса (вишни, пшеницу). Их стыдили. Grande style.[76]
Мать (мати) говорит сыну: неприлично (брак в Кане).
Читать Ренана.
Мария и Марфа.
Если бы Люба почитала «Vie de Jesus» и по карте отметила это маленькое место, где он ходил.
А воскресает как?
Загаженность, безотрадность форм, труд.
χαλεπα τα καλα[77]
Иисус — художник. Он все получает от народа (женственная восприимчивость). «Апостол» брякнет, а Иисус разовьет.
Нагорная проповедь — митинг.
Власти беспокоятся. Иисуса арестовали. Ученики, конечно, улизнули. Правда того, что они улизнули (больше ничего и не надо, остальное — судебная комедия).
Большая правда: кто-то остался.
У Иуды — лоб, нос и перья бороды, как у Троцкого. Жулик (то есть великая нежность в душе, великая требовательность).
«Симон» ссорится с мещанами, обывателями и односельчанами. Уходит к Иисусу. Около Иисуса оказывается уже несколько других (тоже с кем-то поругались и не поладили; бубнят что-то, разговоры недовольных). Между ними Иисус — задумчивый и рассеянный, пропускает их разговоры сквозь уши: что надо, то в художнике застрянет.
Тут же — проститутки.
11 января
«Результат» брестских переговоров (т. е. никакого результата, по словам «Новой жизни», которая на большевиков негодует). Никакого — хорошо-с.
Но позор 3,5 лет («война», «патриотизм») надо смыть.
Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция. Мы свою историческую миссию выполним.
Если вы хоть «демократическим миром» не смоете позор вашего военного патриотизма, если нашу революцию погубите, значит вы уже не арийцы больше. И мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток.
Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец.
Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека.
А эволюции, прогресса, учредилки — стара штука.
Яд ваш мы поняли лучше вас. (Ренан.)
Жизнь — безграмотна. Жизнь — правда (Правда).
Оболганная… обо… но она — Правда — и колет глаза, как газета «Правда» на всех углах.
Жизнь не замажешь. То, что замазывает Европа, замазывает тонко, нежно (Ренан; дух науки; дух образованности; ftsprit gaulois[78]; английская комедия), мы (русские профессора, беллетристы, общественные деятели) умеем только размазать серо и грязно, расквасить. Руками своей интеллигенции (пока она столь не музыкальна, она — пушечное мясо, благодарное орудие варварства). Мы выполняем свою историческую миссию (интеллигенция — при этом — чернорабочие, выполняющие черную работу): вскрыть Правду. Последние арийцы — мы.
Правда доступна только для дураков. Калидаса, чтобы стать собой, должен был научиться (легенда), из дурака стать умным. Это — испорченная, я думаю, легенда (какая-нибудь поздняя, книжная).
Все это — под влиянием сегодняшней самодовольной «Новой жизни» (самая европейская газета сейчас; «Речь» давно «отстала». С «Петербургским листком» ведь не поговоришь).
В чем тайна Ренана? Почему не плоски его «плоскости»? — В искусстве: в языке и музыке. Европа (ее тема) — искусство и смерть. Россия — жизнь.
14 января
Происходит совершенно необыкновенная вещь (как всё): «интеллигенты», люди, проповедовавшие революцию, «пророки революции», оказались ее предателями. Трусы, натравливатели, прихлебатели буржуазной сволочи.
Я долго (слишком долго) относился к литераторам как-то особенно, (полагая), что они отмеченные. Вот моя отвлеченность. Что же, автор «Юлиана», «Толстого и Достоевского» и пр. теперь ничем не отличается от «Петербургской газеты».
Это простой усталостью не объяснить. На деле вся их революция была кукишем в кармане царскому правительству.
После этого приходится переоценить не только их «Старые годы» (которые, впрочем, никогда уважения не внушали: буржуйчики на готовенькой красоте), но и «Мир искусства», и пр., и пр.
Так это называлось, что они боялись «мракобесия»? Оказывается, они мечтают теперь об учреждении собственного мракобесия на незыблемых началах своей трусости, своих патриотизмов.
Несчастную Россию еще могут продать. (Много того же в народе).
18 января
Вчера — Зимний дворец, детские комнаты.
Председатель — тов. Полянский, который разгонял Ученый комитет при Министерстве народного просвещения. Разъясняет конституцию.
Присутствуют: секретарь, два молчаливых молодых человека, художник Штенберг, Бенуа, Альтман, Лариса Рейснер, марбургский философ.
Я поднимаю вопрос об орфографии. Главное мое возражение — что она относится к технике творчества, в которую государство не должно вмешиваться. Старых писателей, которые пользовались ятями как одним из средств для выражения своего творчества, надо издавать со старой орфографией. Новые, которые будут писать по-новому, перенесут свою творческую энергию (elan)[79] в другие приемы (тороплюсь записывать, потому нескладно).
Меня поддерживают Л. Рейснер и Альтман. Остальные — за новую орфографию, хотя понимают меня.
С Бенуа мы все наоборот. Он лично ненавидит «Известия» и любит мольеровскую орфографию изданий XVII века. Я лично не привязан к старому и, может быть, могу переучиться даже сам, но опасаюсь за объективную потерю кое-чего для художника, а следовательно, и для народа.