Москва, 27.IV-71
Спасибо за Вашу любезность. Я уже получил по этому сборнику[147] по новой системе оплаты по 30 рублей за стихотворение — всего 90 рублей (аккордно по 2 рубля строка, а построчно там 42 строки). Я получил бы при тираже 100000 — рублей двести.
Ваш В. Шаламов.
Москва, 12 января 1972 г.
Дорогой Александр Константинович.
Ваш адрес на Красноармейской, по которому пишу сейчас, был у меня и раньше, но с упоминанием, что он действует зимой, а так как зима прошла не одна, я не решился им воспользоваться для новогоднего письма. На улицу Грицевецкую[148] в адресной книжке я уже не написал, уповая, что Загорянка[149] скорее перешлет, что и оказалось. Я очень, очень рад выходу книжки Мандельштама[150]. Это, конечно, победа в арьергардных боях, но все же победа. Дымшиц — не самый худший автор предисловия к такому тонкому делу, как стихи, да еще стихи Мандельштама. Самым худшим автором был бы покойный господин Твардовский — стоит только вспомнить некролог Ахматовой, который этот сталинский лауреат написал[151]. У Надежды Яковлевны я не был более четырех лет — оттого и все ее публикации прошли мимо моих ушей и глаз. И о сборнике О. Э. я узнал из Вашего письма. Если будете заказывать через лавку — нельзя ли экземпляр для меня этой книжки. Адрес Н. Я. такой: М-447, Б. Черемушкинская, 50, корп. 1, кв. 4. Телефон 126-67-42. Я рад повидаться с Вами и Э. А. Телефон мой 255-77-49. Но лучше письмом известить, из-за моего слуха потерянного, назначив на любой час любой субботы и воскресенья по Вашему выбору — или у Вас, или у меня. Жму руку и шлю привет Э. А.
Ваш В. Шаламов.
Москва, 28 апреля 1972 г.
Дорогой Александр Константинович.
Вся Москва говорит о «Молодости театра»[152] — и я не могу пропустить такой спектакль. Попытки приобрести билет не дали результата. Обращаюсь к Вам за помощью, зная Ваше всегдашнее расположение ко мне. День мне безразличен. Нас еще не сломали (дом не снесли строительством метро), но день моей разлуки с Хорошевским шоссе близится. Отвечайте на старый мой адрес: Москва — А-284, 125284, Хорошевское шоссе, 10, кв. 3. Мой поклон Эмилии Анатольевне.
Ваш В. Шаламов.
Москва, 27 декабря 1973 г.
Дорогие Эмилия Анатольевна и Александр Константинович.
Шлю вам лучшие новогодние приветы. Желаю самого доброго. С сердечным уважением
В. Шаламов.
Москва, 3 января 1974 г.
Дорогой Александр Константинович[153].
Мой адрес Вы прочли вполне правильно: Москва Д-56, Васильевская, 2, корп. 6, кв. 59 (телефон 2-54–19-25). Небрежность почерка — не из-за небрежности общения: дело в том, что у меня дрожат руки и не дают возможности выводить буковки русского алфавита с достаточной художественной убедительностью и документальной достоверностью. Пальцы мои не дают мне возможности вдеть нитку в иголье ухо и таким образом кратчайшим путем попасть в царство небесное. Не дают мне мои пальцы и печатать на машинке. Вот по этой-то причине я и допустил недопустимое. О встрече. Я готов и хочу увидеться с Вами в любой удобный Вам день и час, лучше всего у Вас. Но можно и у меня. Соседям, если меня не будет дома, передайте, чтоб я позвонил Вам. А можно и письмом, как раньше. Жму руку и еще раз прошу прощения за неразборчивый почерк.
Ваш В. Шаламов.
Переписка с О. Н. Михайловым
<1966>
Дорогой Олег Николаевич.
Спасибо за Ваши заботы[154]. Приезжайте с Чалмаевым (или как Вам будет удобно) в любой день утром (до 12), и я дам для «Нашего современника» рукопись «Очерков преступного мира». И стихи.
С уважением В. Шаламов.
Несмотря на мою глухоту, я думаю, что, если мне удастся разобрать, кто говорит, мы сумеем сговориться о свидании.
22 декабря 1967 г.
Дорогой Олег Николаевич.
Сердечно Вас благодарю за Вашу книгу[155]. Книга разумна, полезна и серьезна. Несколько универсальна, пожалуй. О стихах написано необычайно мало. Асеев, Маяковский писали ведь вовсе не о стихах. Благодарю за страницы 25, 55, 74. Особенно тронут упоминанием «Очерков преступного мира». А как мне получить копию Вашей рецензии на «Дорогу и судьбу»? Нельзя ли ее столкнуть в бурные волны самотека?
От всей души благодарю Вас за рецензию Адамовича[156].
147
Вероятно, речь идет о сборнике «День поэзии — 1970», где были опубликованы три стихотворения Шаламова.
148
Улица Грицевецкая (ныне — летчика Грицевца, дважды Героя Советского Союза), где ранее жил А. К. Гладков, переехавший затем на ул. Красноармейскую в район метро «Аэропорт».
150
Речь идет о подготовке первого в СССР издания стихов О. Э. Мандельштама. Оно было анонсировано еще в 1958 г., но вышло только в 1973 г.: Мандельштам О. Стихотворения. М.: Советский писатель. Ленинградское отделение (Библиотека поэта), 1973. Предисловие А. Дымшица, сост., комм. и примечания Н. Харджиева.
151
Сарказм Шаламова по отношению к А. Т. Твардовскому в данном случае совершенно безоснователен. Некролог Твардовского А. А. Ахматовой, напечатанный 7 марта 1966 г. в «Известиях» и затем опубликованный в виде расширенной статьи «Достоинство художника» в «Новом мире» (1966, № 3), был проникнут глубочайшим уважением к поэтессе. Ср. емкие и красноречивые слова некролога о литературной жизни Ахматовой — «прожитой нелегко, но честно и красиво, с достоинством подлинного таланта». Пристрастное отношение Шаламова к А. Т. Твардовскому в 1960-е годы во многом объяснялось тем, что журнал «Новый мир» не напечатал предложенных писателем «Колымских рассказов» и стихов. Негативную роль в этом случае сыграли некоторые действия А. И. Солженицына. (См.: Есипов В. Нелюбовный треугольник: Шаламов — Твардовский — Солженицын // Есипов В. Варлам Шаламов и его современники. Вологда, 2007, 2008.)
152
«Молодость театра» — пьеса А. К. Гладкова, поставленная в 1972 г. в театре им. Е. Вахтангова (пьеса посвящена деятельности Е. Вахтангова в 1920-е годы).
153
Последнее из сохранившихся писем Шаламова А. К. Гладкову написано рукой печатными буквами, объяснение этому — в самом письме.
154
Речь идет о стремлении О. Н. Михайлова опубликовать «Очерки преступного мира» Шаламова в журнале «Наш современник». Публикация не состоялась.
156
Георгий Адамович. Стихи автора «Колымских рассказов» // Русская мысль. Париж. 1967. 24 августа. Машинопись рецензии Г. Адамовича, предоставленная О. Н. Михайловым, сохранилась в архиве В. Т. Шаламова в РГАЛИ (ф. 2596, оп. 2, ед. хр. 179, л. 1–4). Полный текст приводится ниже:
«Едва ли кто-нибудь из читавших «Колымские рассказы» Варлама Шаламова — не так давно помещенные без ведома автора в двух книжках «Нового журнала», — в состоянии их забыть. На мой взгляд, они страшнее и ужаснее, чем прогремевший на весь свет «Один день Ивана Денисовича», и появись эти короткие наброски не в эмигрантском, а в советском издании, они вызвали бы, вероятно, не меньше шума и толков. Правда, за Солженицыным остается преимущество новизны и открытия: он первый рассказал о том, что многие на Западе отрицали и что до последних лет, не без насмешливого высокомерия, относили к клеветническим выдумкам. После появления его свидетельства в московской печати говорить о клевете стало невозможно. Однако по существу свидетельство Шаламова — несомненно основанное на том, что ему лично пришлось испытать, — хуже, безотраднее, безнадежнее солженицынского. Иван Денисович, при всем своем рабском бесправии и мучениях, был еще живым человеком — как были еще живыми людьми и его товарищи по несчастью. В «Колымских же рассказах» бродят какие-то тени, почти мертвецы, когда-то бывшие живыми — они обмениваются отрывочными замечаниями, ссорятся, бранятся, ненавидят один другого, как будто иногда даже цепляются за жизнь, — но это подлинно «мертвые души», мертвые, убитые непрестанным страхом и все растущим отчаянием. Каторга в этих рассказах не только сделала, но и окончательно доделала свое дело — чего нет в повести Солженицына.
Маленький сборник стихов Варлама Шаламова, вышедший этой весной в Москве, заранее, еще до чтения, вызывает тревожное любопытство, каковы могут быть, какими могли остаться стихи человека, проведшего долгие годы на Колыме? Книга не совсем обычно, но, по-моему, хорошо и выразительно названа — «Дорога и судьба». Приложен портрет автора: хмурое, усталое лицо, тяжелый, пристальный взгляд. От имени издательства сообщается, что «поэзия В. Шаламова привлекает глубоко заложенным в ней философским началом, достоверностью наблюдений, взвешенностью слова» и что «круг интересов поэта разнообразен». О его участи, о его сравнительно недавнем прошлом — ни слова. А читатель, само собой, ищет в шаламовском сборнике отражения того, что поэт пережил.
Стихи умные, суховатые. Судя по их общему складу, Шаламов не столько склонен забыть или простить былое, сколько готов махнуть на него рукой. Одно только стихотворение выделяется среди других своим ожесточением, открытым своим стремлением свести счеты с «подлецами, подхалимами и лицемерами» — и, кстати сказать, это далеко не лучшее стихотворение в книге. Поэтическое мастерство Шаламова несравненно убедительнее там, где он вглядывается в природу — «равнодушную природу», по Пушкину, — где беседует с самим собой или упоминает со сдержанным волнением о своем возвращении после ссылки в Москву, «велением эпохи сплетенную с моей судьбой».
Его учитель и, по-видимому, любимый поэт — Баратынский, от которого он перенял стремление по мере возможности сочетать чувство с мыслью. Не в «философском начале» тут, конечно, дело, как несколько простодушно указывается в издательской заметке, а в пренебрежении к легковесному лиризму, к очарованию во что бы то ни стало, какой бы ни было ценой, по примеру иных последователей Фета. Есть в «Дороге и судьбе» стихотворение, так и озаглавленное «Баратынский», текст которого почти анекдотичен, несмотря на серьезность тона: на каторге три узника случайно, в чьем-то заброшенном доме, нашли томик Баратынского и тут же разделили его на три части. Первый взял предисловие — «на цигарки». Второй взял послесловие с целью выкроить себе из него колоду игральных карт (о самодельных картах упоминается и в «Колымских рассказах»), Шаламову достались «вдохновенные стихи полузабытого поэта», и он признает это «счастьем».
Чтение поэта, может быть, и «полузабытого», но в высшей степени замечательного, навсегда оставило след в сознании заключенного — если только читал он тогда его впервые. Баратынский научил его конкретности, анти-зыбкости поэтических приемов, причудливой точности образов. Вот один из образцов этого, выбранный почти наудачу:
Сборник стихов Шаламова — духовно своеобразных и по-своему значительных, не похожих на большинство теперешних стихов, в особенности стихов советских, — стоило и следовало бы разобрать с чисто литературной точки зрения, не касаясь биографии автора. Стихи вполне заслуживали бы такого разбора, и, вероятно, для самого Шаламова подобное отношение к его творчеству было бы единственно приемлемо. Но досадно это автору или безразлично, нам здесь трудно отделаться от «колымского» подхода к его поэзии. Невольно задаешь себе вопрос: может быть, хотя бы в главнейшем, сухость и суровость этих стихов есть неизбежное последствие лагерного одиночества, одиноких, ночных раздумий о той «дороге и судьбе», которая порой выпадает на долю человека? Может быть, именно в результате этих раздумий бесследно развеялись в сознании Шаламова иллюзии, столь часто оказывающиеся сущностью и стержнем лирики, может быть, при иной участи Шаламов был бы и поэтом иным? Но догадки остаются догадками, и достоверного ответа на них у нас нет».