3. Старая Вологда;
4. Шестой континент;
5. Станционный смотритель.
В половине июня В. Косолапов в частном разговоре интересовался, почему я не даю стихи в «Л. Г.». Я сообщил, что уже дал.
И вот ответ, в точности повторяющий ответ редакции журнала «Знамя» Б. Пастернаку с прямо <нрзб> читательской рецензии в 1954 году[167].
Уважаемый Варлам Тихонович!
Возвращаем Вам для доработки сборник Ваших стихотворений «Шелест листьев».
Желаем Вам здоровья и дальнейших творческих успехов.
С искренним уважением,
Майя Ильинична
12/VII-62
P. S. Копии рецензий, кажется, у Вас есть[168].
<На бланке издательства «Советский писатель»>
Уважаемый Варлам Тихонович!
Редакция познакомилась с рукописью «Колымские рассказы». При знакомстве со сборником создалось впечатление, что Вы опытный и квалифицированный литератор.
Однако так называемая лагерная тема, взятая Вами в основу сборника, очень сложна, и, чтобы она была правильно понята, необходимо серьезно разобраться в причинах и следствиях описываемых событий.
На наш взгляд, герои Ваших рассказов лишены всего человеческого, а авторская позиция антигуманистична.
Посылаем Вам рецензию и редакционное заключение, которое выражает мнение редакции о Вашей рукописи.
Сборник «Колымские рассказы» возвращаем.
В. Петелин, зам. зав. редакции русской советской прозы[169]
<На официальном бланке издательства «Советский писатель»>
31 августа 1967 г.
Уважаемый Варлам Тихонович!
Мы несколько раз просили Вас зайти в редколлегию для разговора, но, к сожалению, Вы не смогли этого сделать.
Рассмотрение Вашей рукописи закончено. Мы высылаем Вам копии рецензии члена правления издательства Ю. Лаптева и заключение редакции. В них подробно изложены причины, по которым редакция не может рекомендовать Ваши «Очерки преступного мира» к изданию.
Что же касается рассказов, то их, к сожалению, мало и они не могут по своему объему составить книги.
По жанру Ваши «Очерки» являются произведением не столько беллетристическим, сколько публицистическим. Вы не только описываете, но и широко комментируете описываемое. Мысли, высказанные Вами в «Очерках», несомненно, явились плодом длительных размышлений. Однако многие из Ваших утверждений кажутся нам весьма спорными. Трудно, например, согласиться с тем, что единственным способом борьбы с бесчеловечностью «рыцарей» подпольного ордена «воров» является бесчеловечность, обращенная против них самих, т. е. бесконечное увеличение сроков заключения и физическое уничтожение[170]. Подобные эксперименты проводились, но они не давали результатов и не оставили по себе доброй памяти.
Весьма спорной представляется нам Ваша оценка литературных произведений, посвященных «блатному миру». (Заметим в скобках, что, например, по приведенной Вами классификации Жан-Вальжан[171] вовсе не является «блатарем». Он «битый фраер».)
Словом, в Ваших очерках много такого, над чем можно и, видимо, надо поспорить, и в первую очередь специалистам. И в этом смысле нам кажется, что они больше подходят для публикации в каком-нибудь специальном юридическом издании в качестве материала дискуссионного.
Возвращаем Вам рукопись.
С глубоким уважением,
И. о. зам. зав. редакцией русской советской прозы
Ф. Колунцев
<на официальном бланке журнала «Московский комсомолец»>
10 VIII 1968 г.
Уважаемый Варлам Тихонович!
Нам очень бы хотелось видеть Ваши стихи в нашей газете. Да и читатели в письмах часто просят опубликовать Ваши стихи. Может быть, найдется у Вас что-нибудь и для нас. Мы были бы Вам очень благодарны.
С уважением и надеждой, литсотрудник отдела литературы и искусства
Л. Поликовская
<на официальном бланке журнала «Дружба народов»>
22 февраля 1971 г.
Дорогой Варлам Тихонович!
С большим сожалением вынуждена вернуть Вам стихи — их прочитал наш новый член редакции М. К. Луконин[172] и отклонил их.
Как видите, он отмечает высокий уровень исполнения, но не чувствует новизны и взлетов.
Быть может, пока решалась судьба этой рукописи, у Вас появилось что-то новое, более близкое нам?
Тогда — жду!
Жму руку.
Ст. редактор отдела поэзии
В. Дмитриева
<Без даты, из Владивостока>
Уважаемый тов. Шаламов!
Обращаемся к Вам с просьбой принять участие в издании, подробности которого изложены в аннотации.
167
Вероятно, речь идет о критических откликах на первую публикацию «Стихов из романа» («Доктор Живаго») Б. Пастернака в журнале «Знамя» (1954. № 4).
168
Муравник Майя Ильинична — редактор издательства «Советский писатель». Ответ свидетельствует о трудном прохождении в печать второго сборника стихов Шаламова «Шелест листьев» (вышел лишь в 1964 г.). (См. книгу воспоминаний М. Муравник «Розовый дом». М., 2006.)
169
Петелин Виктор Васильевич (р. 1929) — литературовед и критик, много лет специализируется на творчестве М. А. Шолохова. В 1961–1968 гг. работал редактором в издательстве «Советский писатель».
К ответу В. Петелина была приложена рецензия на рукопись «Колымских рассказов», принадлежащая перу литературного критика А. К. Дремова и датированная 15 ноября 1963 г. Текст целиком приводится ниже.
«В рукописи В. Шаламова «Колымские рассказы» 33 рассказа — и совсем маленьких (на 1–3 странички), и побольше. Чувствуется сразу, что написаны они квалифицированным, опытным литератором. Большинство прочитывается с интересом, имеет острый сюжет (но и бессюжетные новеллы построены продуманно и интересно), написаны ясным и образным языком (и даже, хотя повествуется в них главным образом о «блатном мире», в рукописи не ощущается увлечения арготизмами). Так что, если вести речь о редактировании в смысле стилистической правки, «утряски» композиции рассказов и т. п., то в такой доработке рукопись, в сущности, не нуждается.
Для того чтобы сделать выводы и практические рекомендации по рецензируемой рукописи, надо думать не об этом, не о «чисто литературной» стороне, а о более существенных вопросах — об общей направленности рукописи, о содержании рассказов, о методе, которым работает автор.
Какое-то представление о рукописи в этом смысле дает уже знакомство с названиями включенных в сборник произведений. «Первая смерть», «Татарский мулла и свежий воздух», «Васька Денисов — похититель свиней», «Заговор юристов», «Тифозный карантин» и т. д и т. п.
Читая рассказы В. Шаламова, мы погружаемся в мир тюрем, пересыльных пунктов, лагерей. Сборник — это как бы жутковатая мозаика, каждый рассказ — фотографический кусочек повседневной жизни заключенных, очень часто — «блатарей», воров, жуликов и убийц, находящихся в местах заключения. Автор подробнейшим образом (кстати, есть ряд случаев, когда одни и те же — буквально, дословно — описания тех или иных сцен встречаются в нескольких рассказах) описывает все — как спят, просыпаются, едят, ходят, одеваются, работают, «развлекаются» заключенные, как зверски относятся к ним конвойные, врачи, лагерное начальство. В каждом рассказе говорится о непрерывно сосущем голоде, о постоянном холоде, болезнях, о непосильной каторжной работе, от которой валятся с ног, о беспрерывных оскорблениях и унижениях, о ни на минуту не оставляющем душу страхе быть обиженным, избитым, искалеченным, зарезанным «блатарями», которых побаивается и лагерное начальство. Несколько раз В. Шаламов сравнивает жизнь этих лагерей с «Записками из Мертвого дома» Достоевского и приходит каждый раз к выводу, что «Мертвый дом» Достоевского — это рай земной сравнительно с тем, что испытывают персонажи «Колымских рассказов». Единственно, кто благоденствует в лагерях, — это воры. Они безнаказанно грабят и убивают, терроризируют врачей, симулируют, не работают, дают направо и налево взятки — и живут неплохо. На них никакой управы нет. Постоянные мучения, страдания, изнуряющая работа, загоняющая в могилу, — это удел честных людей, которые загнаны сюда по обвинению в контрреволюционной деятельности, но на самом деле являются людьми, ни в чем неповинными.
И вот перед нами проходят «кадры» этого страшного повествования: убийства во время карточной игры («На представку»), выкапывание трупов из могил для грабежа («Ночью»), умопомешательство («Дождь»), религиозный фанатизм («Апостол Павел»), смерти («Тетя Поля»), убийства («Первая смерть»), самоубийства («Серафим»), беспредельное владычество воров («Заклинатель змей»), варварские методы выявления симуляции («Шоковая терапия»), убийства врачей («Красный крест»), убийства заключенных конвоем («Ягоды»), убийство собак («Сука Тамара»), поедание человеческих трупов («Тайга золотая») и так далее и все в таком же духе.
При этом все описания очень зримые, очень детализированные, часто с многочисленными натуралистическими подробностями.
Через все описания проходят основные эмоциональные мотивы — чувство голода, превращающее каждого человека в зверя, страх и приниженность, медленное умирание, безграничный произвол и беззаконие. Все это фотографируется, нанизывается, ужасы нагромождаются без всяких попыток как-то все осмыслить, разобраться в причинах и следствиях описываемого.
Мы знаем повесть А. Солженицына «Один день Ивана Денисовича» — произведение о лагерях, вызывающее к себе различное отношение. Но при самом критическом отношении к этой повести, при учете узости кругозора автора, односторонности и поверхностности многих описаний, нельзя не видеть, что пафос этого произведения в утверждении стойкости человека, который и в трагических, бесчеловечных условиях лагерной жизни не теряет качеств человека, собственного достоинства и даже интереса к труду. Это и дало основание поддержать повесть Солженицына. Но мы все помним, что, говоря о ней, Н. С. Хрущев предупреждал о ненужности увлечения «лагерной темой», о необходимости подходить к ней с исключительной ответственностью и глубиной, о том, что такие произведения не должны убивать веру в человека, в его силы и возможности.
«Колымские рассказы» как бы полемизируют с повестью Солженицына. То, что было у него положительного, здесь демонстративно «опровергается».
Если Солженицын старался и на лагерном материале провести мысль о несгибаемости настоящего человека даже и в самых тяжких условиях, то Шаламов, наоборот, всем содержанием рассказов говорит о неотвратимости падения — нравственной и физической гибели человека в лагерных условиях.
Если Солженицын пытается показать, что как бы то ни было, но человек может и не превратиться в животное, то Шаламов как раз и акцентирует на том, как от голода, холода, побоев, унижений, страха люди превращаются в зверей.
Если Солженицын пытается (часто неудачно, но пытается) показать, как по-разному ведут себя люди в заключении, как-то дифференцировать их, показать и настоящих, несгибаемых коммунистов, и отпетых мерзавцев, которые заслуженно находятся в заключении, то Шаламов не стремится к такой дифференциации в изображении лагерного мира. Заключенные — это одна серая масса мучеников. Какие-то индивидуальные черточки, конечно, даются (главным образом, внешний портрет), но внутренний мир персонажей не раскрывается сколько-нибудь разносторонне, он главным образом ограничивается желанием есть, спать, спастись от гибели. «Дифференциация» проведена, пожалуй, только в одном смысле: «блатари» и все остальные заключенные. Но в главном — в отношении к своему бытию, к самому факту ареста и заключения, к политике советской власти и к ее извращениям — все одинаковы. Вернее даже, никакого отношения к этому основному, определяющему жизнь и поведение, и дальнейшую судьбу каждого заключенного, автор сколько-нибудь отчетливо не выявляет, никакого социального обоснования и объяснения он даже и не пытается дать. А без этого, вполне понятно, все изображение приобретает натуралистически-объективистский характер, проникнутый абстрактной жалостью к человеку вообще. И образ заключенного в этой ситуации тоже вырисовывается как образ человека вообще, а не человека социального, наделенного общественными симпатиями и антипатиями, имеющего тот или иной уровень сознательности, свое отношение к коренным вопросам общественного бытия. Никакого общественного человека в «Колымских рассказах» нет. Есть лишь живое страдающее существо, несправедливо загнанное в ужасные гибельные условия, которое не хочет умирать и всеми возможными для него способами цепляется за жизнь!
Думаю, что опубликование сборника «Колымских рассказов» было бы ошибочным. Этот сборник не может принести читателям пользы, так как натуралистическая правдоподобность факта, которая в нем, несомненно, содержится, не равнозначна истинной, большой жизненной и художественной правде, которую читатель ждет от каждого художественного произведения.
Некоторые рассказы — «По снегу», «Стланик», «Геркулес», может быть, «Домино» — могли бы быть опубликованы в каком-либо сборнике рассказов разных авторов, но тоже при доработке. Но в них есть то «зерно», которое могло бы сделать эти вещи интересными и полезными. «По снегу» и «Стланик» — это миниатюры-аллегории о человеческой стойкости и упорстве, о необходимости идти вперед. «Геркулес» — сатира на самодурство и подхалимаж. «Домино» — рассказ о человеческой доброте, о людях, которые стремятся быть гуманными по отношению к другим, помогать им, хоть чем-нибудь облегчая тяжести жизни.
И эти рассказы, конечно, не на «главной магистрали», но в соответствующем окружении, хорошо отредактированные, они, мне кажется, могли бы быть использованными».
(Впервые: Шаламовский сборник. Вып. 3. Вологда, 2002. С. 35–38. Публикация И. П. Сиротинской).
170
Автор отзыва писатель Ф. Колунцев (псевдоним Тадэоса Вархударяна, 1923–1988) явно утрировал положения «Очерков преступного мира» В. Т. Шаламова, трактуя их как призыв к жестокой физической расправе с уголовным миром. На самом деле у Шаламова речь идет о создании в обществе атмосферы непримиримости к морали блатного мира и его «романтике».
171
Вальжан Жан — герой романа В. Гюго «Отверженные», бывший каторжник, ставший способным на благородные поступки. Шаламов в своих «Очерках» не раз подчеркивает романтизированность и наивность этого образа (см. в т. II наст. изд.). Определение «битый фраер» никак не подходит к герою В. Гюго. Очевидно, что Ф. Колунцев желал щегольнуть своими «познаниями» в уголовной лексике.
172
Луконин Михаил Кузьмич (1918–1976) — поэт-фронтовик, с 1971 г. — секретарь правления Союза писателей СССР. Вероятно, при отклонении стихов Шаламова руководствовался прежде всего официальными установками.